– Сколько же ты получаешь жалованья? – продолжал выпытывать отец.

– Не знаю ещё. Сказали, что на днях решат, определят сумму, запротоколируют.

Отец поёжился и глянул на сына непонимающе:

– Это как же ты не знаешь? С сентября мантулишь, и оклад тебе ещё не определили? Что то ты, сынок, наводишь тень на плетень.

Сергей сказал как можно равнодушнее:

– Мы с тобой, папаша, на разных языках говорим. Я про Фому, а ты про Ерёму.

Александр Никитич насторожился: чем ещё удивит сынок?

Сергей действительно удивил отца:

– Я больше у Чернышёва Кобелькова не служу. Рассчитался.

– Так ты же сказал, что на работу идёшь.

– На другую работу. Там действительно оклад мне ещё не определили, но я уже два аванса получил. Там меня не обидят.

– Это где же, позволь узнать?

– Я работаю в редакции московского журнала «Друг народа». Секретарём редакции. Работа литературная, редакционная. Очень мне по душе, А главное, я теперь имею возможность не только служить, но и там же печатать свои стихи. Как раз сегодня должны доставить из типографии первый номер журнала «Друг народа», и там напечатано моё стихотворение «Узоры».

– В счёт, значит, твоего жалованья? – выведывал отец.

– Нет, жалованье само по себе, за секретарство, а за стихи полагается гонорар, как любому автору.

– Опять, значит, построчно?

– Да.

– По пятаку за слово?

– Обещали больше.

Александр Никитич замолк, и нельзя было понять, радуется он за сына или снова осуждает его за губительное пристрастие к стихам.

Молча прошли полквартала. Отец хотел было спросить об Анюте, до него дошли слухи, что она собирается сделать его дедом. Это без венца то! Он уже подыскивал подходящие к случаю слова для вопроса, но вдруг круто остановился и буркнул:

– Некогда мне. Прощай пока. Зайду на днях, гляну, что за журнал такой.

Вернулся Есенин из редакции раньше обычного, озябший, мрачный и взъерошенный. С порога швырнул на стол первый номер журнала «Друг народа».

Анна, не ожидавшая его в этот час, подняла испуганные глаза:

– Неужели и «Узоры» сняла военная цензура? – Голос её звучал встревоженно, глуховато.

– Хуже!

Есенин быстро разделся, растёр руками озябшие уши, взял со стола журнал, развернул его, отыскал страницу с «Узорами», протянул Анне.

– Что случилось, Серёжа? – спросила она, не глядя на стихи.

– Случилось то, что должно было случиться. «Друга народа» больше нет. Прихлопнули на первом же номере.

Анне стало нехорошо. Приступы тошноты, головокружения, слабости участились у неё в последнюю неделю.

Всё в ней: желтоватые пятна на лице, обмётанные, как при лихорадке, губы, сухо горячие глаза, округлый живот, – всё показывало, что роды приближаются.

– Тебе вредно волноваться, – спохватился Есенин. – Приляг. Давай я тебя укрою.

Анна послушно легла на заправленную кровать поверх одеяла. Сергей заботливо укрыл её шубкой.

Анна бегло прочла «Узоры». Всё было на месте – ни одна строчка не была изменена. Но удручённый, даже мрачный вид впечатлительного, легкоранимого Сергея её расстроил. Она не знала, как можно утешить мужа и нужно ли утешать?

Чтобы не молчать, Анна сказала:

– Весь день со мною была мама. Ушла перед самым твоим приходом. Она советует не ждать последнего часа и лечь в родильное отделение. У неё там знакомые. Она уже переговорила и добилась разрешения. На книжной полке она оставила своё письмецо в больницу и больничный адрес. – Не сдержалась и расслабленно пожаловалась: – Я боюсь, Серёжа.