– Какого ещё письма? – удивился Есенин. – К кому и от кого письма?

Городецкий скривил губы, не обращал внимания на недоумённые вопросы и продолжал каяться и осуждать себя:

– Добро бы только прочёл, узнал, в чём дело, но бес меня попутал, и я снял копию с этого письма, а это уже, кажется, что то вроде похищения документа.

– Ничего не понимаю! – признался Есенин. – Говори, ради Бога, так, чтобы я смог понять. Первый раз вижу тебя в роли кающейся Магдалины.

Городецкий тяжело вздохнул:

– Сказавший «а», должен сказать и «б». Слушай, но только дай мне честное слово, что это останется глубоко между нами.

– Даю честное слово, что об услышанном от тебя буду молчать.

Городецкий вынул из бокового кармана смятую бумажку и отрывисто сказал:

– Это точная копия письма, заготовленного тебе. Понимаешь? Тебе, в сущности говоря, ещё мальчику, деревенскому пареньку. Лелю из русской сказки. Письмо вот вот будет подписано владельцем крупнейшего издательства «Прометей» Михайловым и послано тебе.

– Что же ты, тёзка, портишь себе кровь?

– Так я же украдкой скопировал чужое письмо. Это всё равно что подслушать чей то тайный разговор или подсмотреть что то в замочную скважину.

– А что в письме то? – живо заинтересовался Есенин. – Если уж снял копию, то читай. Грех беру на себя.

Городецкий как то сразу успокоился и, разгладив помятую бумажку, медленно и раздельно, словно смакуя каждое слово, прочёл:

– «Милостивый государь, Сергей Александрович! Не будете ли Вы любезны дать нам оттиски Ваших произведений или в крайнем случае указать, где они печатались. Хотелось бы для дальнейших сборников иметь Ваши вещи, а может быть, нужно было бы издать отдельной (целой) книгой».

Есенин слушал эти лестные слова, и лицо его розовело, в глазах запрыгали бесенята:

– Превосходно, Серёженька, родной дядя мой на Парнасе! Радоваться надо, а ты хмуришься. А на то, что ты скопировал чужое письмо, плюнь! Всё равно я бы тебе первому его показал, если б получил.

Давай ка лучше обдумаем, что я могу предложить «Прометею»? Сборник «Радуница» у тебя. «Рязанские побаски, канавушки и страдания» твёрдо обещаны тебе.

– О них забудь! – ревниво прервал его Городецкий. – Я их уже сосватал в издательство «Краса».

– Ты знаешь, что я работаю, как вол, и всё же нового сборника мне не собрать, если даже военный цензор не зарежет моих «Галок», как это сделано в Москве.

– В этих случаях умненькие авторы делают так. Предложение издательства принимают и выговаривают себе срок для предоставления рукописи. Ну а свою библиографию можешь им дать. Это ведь не секрет.

Городецкий оборвал сам себя, вскочил и крупно зашагал по комнате.

– Но ты понимаешь, что происходит? Вчера тебя никто в Питере не знал, а сегодня за тобой гоняется сам Михайлов из «Прометея». Это же, чёрт меня задери, беспрецедентно!

Есенин смутился и тихо, вполголоса признался:

– А знаешь, Серёженька, какая как то строфа у меня написалась сама собой?

Городецкий остановился, широко расставил длинные ноги:

– Ну?

Есенин также вполголоса сказал:

– Это обращение к моей матери.

И прочёл:

Разбуди меня завтра рано,

Засвети в нашей горнице свет,

Говорят, что я скоро стану

Знаменитый русский поэт.

Городецкий подтвердил:

– Будешь, Серёженька. В этом я не сомневаюсь... И брось ты шляться по литературным салонам, по гостиным меценатов. Да и все эти шёлковые рубашечки и поддёвочки выбрось к чёртовой прабабушке.