Эти часы раздумий и мечтаний Анна-Клавдия проводила обыкновенно в своей комнате, куда она удалялась в момент, когда г-н де Вердло засыпал после обеда в своем кресле. В эти минуты в доме было принято соблюдать молчание, потому что днем сон г-на де Вердло был очень чуткий. Казачкам наказывалось воздерживаться от криков и перебранки, и сам г-н Аркнэн переставал насвистывать и ходил по комнатам не иначе, как на цыпочках. Воцарявшаяся тогда в Эспиньолях тишина благоприятствовала спокойному течению мыслей м-ль де Фреваль. Взяв какое-нибудь рукоделье, она усаживалась в низкое кресло у выходившего на пруд окна своей комнаты. Когда она погружалась таким образом в свои мечты, ее ничто уже не могло отвлечь от них, и Гогота Бишлон понимала, что было бы совершенно бесполезно пытаться заинтересовать ее чарами г-на Аркнэна или разнообразными достоинствами семьи Морамберов. М-ль де Фреваль оставалась нечувствительной ко всему, и Гогота Бишлон поневоле замолкала. Тогда Анна-Клавдия де Фреваль роняла на колени рукоделие, которое выпускали ее праздные руки, и останавливала свой взгляд на ряби, бороздившей воду, и на отражавшейся в ней небесной лазури. Чем же могли быть заняты мысли м-ль де Фреваль в течение этих часов одиночества и мечтательности? Было мало вероятия, чтобы они задерживались на годах, проведенных в монастыре Вандмон под началом г-жи де Грамадек. Как мы уже сказали Анна-Клавдия охотно говорила об этом времени с г-ном де Вердло, но трудно было поверить, чтобы она возвращалась к нему в моменты погружения в самые скрытые и самые глубокие области своей души, в таком случае, не оживляла ли она в своей памяти части своего существования, предшествовавшей моменту, когда г-н де Шомюзи привел ее, еще совсем маленькой девочкой, к г-же де Грамадек? Об этой поре своей жизни она никому не проронила ни слова. Такая нелюбовь к воспоминаниям, относящимся к раннему детству, немножко изумляла г-на де Верд-ло. Что такое запечатлелось в ней, о чем она так заботливо избегала упоминать? Г-н де Вердло подчас беспокоился об этом умышленном замалчивании, и к этому беспокойству у него присоединялись еще и другие. Знала ли Анна-Клавдия, что она дочь Шомюзи? И кто была ее мать? Ее рождение было окутано тайной. Владела ли г-жа де Грамадек ключом этой тайны? Не раскрыла ли она ее Анне-Клавдии, и не о ней ли раздумывала Анна-Клавдия в часы одиночества.

Как бы там ни было, и куда бы ни направлялись ее мысли, они сообщали лицу м-ль де Фреваль странное выражение раздумья и замкнутости, сурово сжимали ее губы и бороздили лоб морщинкой, свидетельствовавшей о глубоком погружении в себя. Иногда облачко грусти затуманивало ее черты, слегка искаженные тоскливым выражением, омрачавшим ее прелестное лицо несвойственной ей в другие минуты суровостью. Все это разрешалось слезами, катившимися из ее прекрасных глаз по свежим щекам. Что заставляло ее проливать их? Нет, не смерть г-на де Шомюзи, известие о которой она выслушала скорее с учтивостью, чем с печалью. Может быть она оставила в Вандмоне несколько подруг, которых ей недоставало, и сожаление о которых вызывало у нее слезы? Какое горе могло быть у нее? В Эспиньолях никто не обижал ее, каждый старался ей понравиться. Гогота окружала ее заботами. Аркнэн был у ее ног. Г-н де Вердло баловал ее. Она вела жизнь в общем счастливую, хотя и уединенную; но это одиночество, по-видимому, не тяготило ее, Так может быть ее волновало то, что такое существование окажется непродолжительным? Г-н де Вердло был не молод. Подумает ли он о том, чтобы обеспечить ей приличное будущее, или же после безмятежной эспиньольской жизни она будет предоставлена случаю и осуждена возвратиться в ту тревожную неизвестность, из которой вышла? Так или иначе, явно было, что какая-то неотступная мысль занимала Анну-Клавдию и погружала ее в задумчивость, мысль, которую она не в силах была прогнать из своего сознания и которую переворачивала на тысячу ладов.