|
Подумает ли он о том, чтобы обеспечить ей приличное будущее, или же после безмятежной эспиньольской жизни она будет предоставлена случаю и осуждена возвратиться в ту тревожную неизвестность, из которой вышла? Так или иначе, явно было, что какая-то неотступная мысль занимала Анну-Клавдию и погружала ее в задумчивость, мысль, которую она не в силах была прогнать из своего сознания и которую переворачивала на тысячу ладов. Но что это была за мысль: сожаления о прошлом или горькие воспоминания о нем? Опасения за будущее, неверность которого невозможно было затушевать безмятежностью слишком спокойного, слишком тихого настоящего? Не было ли у Анны-Клавдии де Фреваль какой-нибудь романтической наклонности, которая мучила ее и воспламеняла ее чувства и воображение? Может быть она не в силах была совладать с заигравшей кровью и хранила под спокойной внешностью бурные и пылкие чувства, тайно подавляемые? Или повиновалась исходящей из глубины ее существа неведомой ей силе, и была во власти глубоких внутренних потрясений, произведенных ею? Анна-Клавдия де Фреваль переживала ту пору, когда у девушек начинает складываться предрасположение к любви, – не была ли она готова почувствовать действие этих первых позывов к страсти? Она приближалась к возрасту, когда достаточно девушке подслушать какое-нибудь слово, увидеть мельком какое-нибудь лицо, и в ней ярким пламенем загораются чувства, в которых участвуют все силы и все помыслы воображения, – возрасту, когда девушки влюбляются в самые образы любви, даже если эти образы не соответствуют никакой реальности.
А Анне-Клавдии де Фреваль наверное приходилось слышать разговоры о любви! Конечно почтенный г-н де Вердло вовсе не упоминал о ней в своих речах, но ведь в монастыре дело обстоит иначе. Разве любовь не является постоянной темой разговоров пансионерок, их в большей или меньшей степени замаскированной заботой? Разве существует другой предмет бесед в дортуаре, коридорах и саду? Наверное Анне-Клавдии невольно приходилось принимать участие в этих беседах и слушать, как ее подруги говорят о женихах, свадьбах, любовницах, ибо как ни тщательно отгорожены монастыри от мира, мир все же просачивается в них. Что же осталось у Анны-Клавдии от этих разговоров, и в какой степени была посвящена она в тайны любви? Было ли у нее желание испытать ее или внушить другому? Касалась ли любовь своим горячим дыханием лица м-ль де Фреваль в ее сновидениях, и не воспоминание ли об этом прикосновении, словно сон наяву, заполняло ее мысли, когда она сидела подле окна, уронив на колени свою работу, с горящими щеками, пересохшим ртом и глазами, полными слез? Охотно отдаваясь во власть этих грез, Анна-Клавдия де Фреваль иногда оказывала им сопротивление, словно понимая их опасность. В такие дни она с самого утра прогоняла всякую томность и всякую праздность. Вместо того, чтобы задерживаться у зеркала и любоваться собою, она бросала на свое изображение беглый взгляд и тотчас отворачивалась. Она одевалась с таким суровым выражением лица, и движения ее были при этом так резки и так торопливы, что Гогота Бишлон смотрела на нее, вытаращив глаза и выдергивая один из волосков, упрямо выраставших у нее на подбородке. В такие дни сам г-н де Вердло испытывал в ее обществе некоторую робость, повторяя про себя, что женщины всегда женщины, т. е. существа непостоянные, переменчивые и подверженные внезапным прихотям, которых нельзя ни предвидеть, ни объяснить; это наводило его на мысль о нелепой роли, порученной ему г-жей де Морамбер – роли охранителя молодой девушки в возрасте, когда этот пол наиболее опасен, когда, под влиянием темперамента, у девушки определяется то, что станет впоследствии ее характером. И все же, несмотря на свои беспокойства, г-н де Вердло не мог помешать себе находить приятной прогулку по аллеям красивого сада в обществе особы с телом проворным и грациозным, с хорошеньким личиком, особы, жесты и наружность которой так гармонировали с запахом плодов и ярким убором цветов, с пением птиц, шелестом ветерка в листве, журчанием фонтана в водоеме. |
