Послушать его, так выходило, что больше всего он сожалеет о том, что был сброшен с седла в самом начале схватки и не мог разглядеть лица знаменитого атамана, о подвигах которого ходило столько рассказов. Будучи сам честнейшим человеком в мире и неспособный ни на какое воровство, г-н Аркнэн был полон снисходительности и даже восхищения к тем, кто присваивают себе чужое имущество вооруженной рукою, с помощью в некотором роде военных приемов. Аркнэн питал к джентльменам с большой дороги уважение, которое он не в силах был побороть в себе. Зато он испытывал глубокое презрение к мелким воришкам и карманникам, которые действуют как настоящие мошенники, путем хитрости и проворства рук, которые очищают карманы прохожих, обманно проникают в дома, чтобы похитить оттуда драгоценности и деньги, и тащат все, что попадется им под руку. Эти лоскутники вызывали крайнее отвращение у Аркнэна, но он не мог отказать в уважении, и даже больше, чем уважении, людям, которые, на большой дороге или в лесу, приставляют пистолет к виску путешественника, и, учинив свое дело, вступают в перестрелку с жандармерией, образуют отряды и открыто сражаются, ведя своего рода партизанскую войну. Они ведут себя так, как наши солдаты вели бы себя во вражеской стране. Они изобретательны на всякие хитрости и затеи и умеют при случае не щадить своей жизни. Они применяют по отношению к публике, у которой они вымогают деньги, вольности может быть, достойные порицания, но не содержащие в себе ничего резкого. Это не простые грабители, но люди более высокой породы, вовсе не плуты и не мошенники, от которых их отделяет и над которыми возвышает их звание Разбойников.

Их предводители часто являются настоящими сказочными героями, каковым был, например, тот, что руководил нападением на карету, – Аркнэн очень печалился, что проворонил его визит в Эспиньоли, куда тот явился под именем кавалера де Бреж. Не раз расспрашивал он г-на де Вердло об этом посещении, по поводу которого м-ль де Фреваль всегда хранила молчание, так же как и сегодня она ничего не ответила на вновь рассказанную Аркнэном историю с каретой.

Между тем Аркнэн докурил свою трубку и вытряхивал из нее пепел на ствол поваленного дерева. Он мысленно видел уже это дерево, поставленным прямо и очень подходящим служить виселицей для знаменитого атамана, о котором он только что вел речь, если когда-нибудь удастся захватить его в плен. Но Аркнэн не успел высказать эту мысль, так как м-ль де Фреваль встала и смотрела на открывавшуюся перед ними с высоты Пригорка широкую панораму. Аркнэн показал на ней пальцем далекую точку:

– Вы видите, сударыня, вот то большое дерево. Так вот, если подойти к нему, то можно различить колокольню Бурвуазэна, куда мне нужно будет как-нибудь съездить вновь. Кум мой Морэн обещал окончательно успокоить мою совесть насчет моей проклятой жены. Пусть Бог примет ее душу, а земля тело, ибо м-ль Гогота сгорает от нетерпения и пристает ко мне, бедняга! Мадемуазель знает почему…

И сьер Аркнэн, почесав себе затылок, прибавил:

– В конце концов, он добьется-таки правды, мой куманек Морэн. Это тертый калач, и он знает все, что делается кругом гораздо лучше, чем эта старая сорока г-н де ла Миньер, который всюду сует свой длинный нос. О, мой Морэн рассказал мне презанятные вещи относительно этого г-на де Шаландр, которому принадлежит большой замок От-Мот, но я не болтун и говорю только, когда меня спрашивают! По-видимому, этому г-ну де Шаландру известно много такого, что могло бы представить интерес для королевских драгун…

Аркнэн искоса поглядывал на м-ль де Фреваль.