Под бурные аплодисменты Гленн возвращается в зал, и я хлопаю ему вместе со всеми. Выполняю механические движения, но ничего не чувствую.

– Прости меня за весь этот день, – говорит он мне на ухо. – Я жутко перенервничал.

– Все хорошо. Поздравляю, – улыбнувшись, сжимаю его ладонь, – я горжусь тобой.

Он подается вперед и, смыкая руки на моей талии, целует меня в губы. Сердце у меня в груди вдруг становится тяжелым. Я ничего не чувствую. Снова. И не начинала, просто забыла, каково это – испытывать жар в груди от одного лишь взгляда и прикосновений, и принимала симпатию за любовь. А сегодня снова вспомнила.

– Знаешь, я что-то плохо себя чувствую, – говорю я ему на ухо. – Ты не против, если я вернусь в отель?

– Но, Энди, праздник только начался.

– Знаю, поэтому ты оставайся праздновать – тем более, твоя мама здесь. Все нормально, просто мигрень, мне надо прилечь.

Гленн недовольно поджимает губы, но тут к нему подходят коллеги, чтобы поздравить, я жестами показываю, что мне пора и спешу к выходу.

– Простите, – зову я гардеробщика, который выдал мне пальто, а затем услужливо помог надеть, – вы смотрели вторую часть «Один дома»?

– Конечно, – с улыбкой отвечает он.

– В конце фильма Кевин встречается с мамой у огромной ели, что это за место?

– Кажется, это был Рокфеллер-центр.

– Спасибо! – бегу к выходу, но резко останавливаюсь. – Это далеко отсюда?

– Вам на пятую авеню, – поняв, что я не местная, он усмехается. – Отсюда минут десять идти, выйдете, и направо. Точно не пропустите.

Выбегаю, даже не застегнув пальто. Лавируя между людьми, на ходу вытаскиваю из волос шпильки, они выпадают из рук прямо на землю. Запускаю пальцы в волосы, пытаясь привести себя в порядок и, подхватив подол, ускоряю шаг.

Пробегаю под флагами и резко останавливаюсь, смотря на наряженную ель высотой с дом. Тысячи маленьких огней переливаются на ветках, многогранная звезда на верхушке сияет белым светом, будто указывает мне путь. У подножия дерева расстилается переполненный каток. Вдоль подхода разбросаны большие блестящие шары, а рядом с ними светящиеся белые ангелы дуют в трубы.

Пожалуйста, Кэмерон, будь здесь.

Это последнее испытание для наших отношений, и я чувствую, что если мы не встретимся сейчас, то уже не встретимся никогда.

Сделав глубокий вдох, иду вперед, оглядываясь по сторонам. Пушистые хлопья снега будто издеваются надо мной, мешая рассмотреть хоть что-нибудь в толпе. Отвлекаюсь на компанию смеющихся ребят, а когда поворачиваю голову, то мое сердце на секунду останавливается, прежде чем забиться с тройной силой.

Кэмерон стоит спиной ко мне; спрятав ладони в карманы пальто, он смотрит на наряженную ель, а затем, словно почувствовав, он едва заметно вздрагивает и медленно оборачивается. Мы смотрим друг другу в глаза, и я точно знаю, что сейчас мы оба вспоминаем тот миг, когда расставались, обещая начать новую жизнь и когда-нибудь найти друг друга.

Развожу ладони в стороны и пожимаю плечами, как бы говоря: «Я сбежала». Широко улыбнувшись, Кэм покачивает головой, а затем уверенно идет в мою сторону.

– Я…

Не успеваю ничего сказать, потому что он берет ладонями мои щеки и целует меня. Его губы – самое правильное, что было в моей жизни. Этот поцелуй не нежный, он властный, жадный и требовательный, такой, будто через секунду мы расстанемся навсегда. Обняв Кэмерона, прижимаюсь к нему всем телом, а его пальцы зарываются в мои растрепанные волосы. Готова поспорить, что изнутри сейчас я свечусь намного ярче, чем все эти елочные огни.

Постепенно движения губ становятся плавными, легкими и нежными, и это уносит меня в университетские времена в комнату Кэмерона, где мы впервые поцеловались.