Он помнил: князья-бояре и князья церкви взяли с отрока Царя обет во всем им быть послушным. А Царь Михаил, Мишка Романов, никак не мог восстать против их опеки, порвать это обязательство, подумать о России, раз уж не желали позаботиться о ней Шереметевы, Трубецкие и все те, у коих своя рубашка была ближе к брюху!.. Ведь не смог сделать такое и Филарет, у коего ума была палата, Филарет, до срока затеявший священную войну, напрасно делавший ставку на быструю и легкую победу и потому избавивший бояр и попов от поборов. Не с них драли на войну, а с купцов, разоряя торговлю, с крестьян, подрубая сук, на коем сидело государство Московское!..

И все-таки и сейчас не мог поверить до конца главный воевода, что княжеско-боярская Москва вкупе с ее духовенством перед лицом краха всего государства и собственной гибели не развяжет потайные мошны. Будь жив Филарет, он пошел бы на это, хоть и с опозданием. Или так хотелось верить Шеину, на все смотревшему с колокольни ни князя-боярина, ни иерарха, ни купца, а русского полководца.

Еще перед тем как стал санный путь, пришел к королю по зачугуневшей, почти уже всюду заснеженной земле обоз из тысячи подвод. На следующий день польская артиллерия повела сильнейший огонь с Жаворонковой горы и из крепости по русскому стану. Большие ядра проламывали крыши тех землянок, в которых поленились их строители положить более трех-четырех накатов. Русский народ огрызался словно нехотя из-за нехватки зелья и ядер. Шеин уже знал, что ядра даже тяжелых пушек не долетают до королевского острога, что надо бить картечью по наметам.

На очередном военном совете Шеин спросил, как лучше ударить по королевскому обозу, разгромить его, поджечь, чтобы не вольготно было ляхам сидеть на Днепре. Лесли схлестнулся с полковником Сандерсоном, своим земляком, упрямо доказывавшим, что осажденной в снегах русской армии следует не лезть на рожон, а беречь силы, пока не спасут ее высланные на помощь войска. Лесли кричал, что Сандерсон изменник, хватался за пистоль и за саблю. Чуть дело до драки не дошло. Шеину кое-как удалось развести шкотских петухов.

А место Лермонта и Роппа, первых советников Шеина из числа особо доверенных иноземцев, коим вообще-то Шеин никогда особо не доверял, прочно занял главный полковник (сиречь генерал) Александр Лесли, прежний славный сподвижник великого Густава Адольфа, Северного Льва. Только Лесли на военном совете Шеина поддержал его, сказав:

— Даже Северный Лев не стал бы сидеть под Смоленском, как сидит главнокомандующий Шеин. Это что-то новое, русское в военной науке, хотя я предпочитаю маневр и натиск. Смысл нашего сидения здесь один: мы — стена перед Москвой. Правда, я смею напомнить, что с августа этого года никому из иноземных воинов, даже полковникам и ротмистрам, не уплачено жалованье. Напомню также, что мы воюем здесь и кровь проливаем галлонами отнюдь не за красивые глаза короля Михаила. Говорят, у короля Владислава глаза намного красивее, шведско-польские глаза. Вот письма, которые подбросил он нам в лагерь: предлагает золото плюс месячный отпуск нам всем домой. Очень соблазнительные, скажу вам, условия, только нам не чужда еще дворянская честь, как не чужда она была моему файфскому родственнику полковнику Джорджу Лермонту и сотням и тысячам павших с ним и после него наших земляков.

Он обвел всех воевод и полковников присущим ему ироническим взглядом, а потом скептически поглядел на своего толмача из Посольского приказа, умудрившегося всю его речь, изобиловавшую Цицероновыми и Демосфеновыми красотами, элоквенцией и тонкостями, уложить в несколько неуклюжих и лапидарных фраз, сохранивших лишь скелет его «спича».