Цинга, знакомая смоленским сидельцам двадцать с лишним лет назад, снова косила голодных, лишенных свежей пищи людей.

Холодным и голодным обещало быть Рождество для иноземцев в лагере Шеина. Ропотом полнились их землянки. Король Владислав хорошо знал обо всем, что творилось в Шеиновке, приказывал за обедом докладывать ему, что едят сегодня москали и их несчастные наемники. Потоцкий и Радзивилл давно советовали ему направить Шеину универсал, или манифест, с предложением о капитуляции, но король дождался наиболее благоприятного часа, и вот этот час наконец наступил: скоро Рождество, душа жаждет мира и отдохновения, а чрево и глотка — обильных яств и питий!

Это во-первых. А во-вторых, надо посылать не грамоту Шеину, а две грамоты: одну — Шеину, другую — иноземцам, дабы вбить клин между временными союзниками, отринуть иноземцев от русских.

Так и поступил король. Парламентеры его величества подъехали к воротам полевой крепости русских, прямо к Шеиновке, и самый зычноголосый пан полковник прокричал вслед за трубным гласом:

— Слушайте! Слушайте! Слушайте грамоту его величества короля Речи Посполитой, короля Польши и Великого князя Литовского, грамоту достославному воеводе русской армии Михаиле Борисовичу Шеину и доблестным господам иноземным полковникам во главе с достославным князем Александром Лесли! Слушайте, слушайте!.. В канун Рождества Христова великий король наш желает видеть мир на земле и в человеках благоволение. Слушайте, слушайте!..

Еще одна хитрость короля: листы грамот, если передать безгласно, Шеин может утаить от воевод и полковников, а так пусть только попробует. Главное, чтобы иноземцы и русские узнали, что Шеин готовит им смерть, а король предлагает жизнь и свободу…

И заключительная королевская хитрость: вслед за оглашением грамоты польским герольдом по-русски, по-английски прочитал ее ротмистр королевской шотландской гвардии Ежи Лермонт!

Все эти хитрости разглядел Шеин, понял, какую смуту внесут грамоты короля в его окруженную полуразбитую армию. Подойдя к воротам, где столпились его воины, слушая герольдов, хотел он приказать стрельцам открыть огонь. Не по глашатаям короля, конечно, а в воздух, чтобы заглушить прелестные королевские слова и посулы за измену, но передумал, взглянув на лица стрельцов и иноземных рейтаров. А когда кончили глашатаи читать грамоты и воеводы и полковники стали рядить, кому брать листы за воротами, Шеин сказал, возвысив простуженный бас:

— Грамоту возьмет стрелецкий голова Иван Сухотин.

— А от наших людей кто возьмет? — сразу выступил вперед полковник Рузерман, занявший место убитого Сандерсона и жаждавший поскорее, неотложно отомстить за друга.

Шеин окинул взором теснившихся за ним иноземцев, чьи опаленные морозом лица не предвещали ничего хорошего.

— Никто, — сказал он, сдерживая отчаянную злость. — Все здесь служат Москве, а от Москвы только я веду здесь переговоры с королем и принимаю от него грамоты.

Поднялся ропот.

— Нас Лесли нанимал, — разноязычно затараторили, загудели иноземцы, шкоты и прочие немцы. — Where’s Sir Alexander Leslie? Wer ist von Leslie?.. It is our right!.. Goddamn it, let Leslie take the paper!.