Беа была проституткой, известной в Марэ как Шлюха Беа. Мэдди находила это прозвище оскорбительным; тем более что оно также не выполняло особой определительной функции ввиду того, что большинство женщин в районе, включая Берту и Одетту, были такими же проститутками.

Из-за красивых глаз Мэдди стала называть ее Синеглазой Беа, но это прозвище оказалось пугающе пророческим. У возлюбленного Беа Мориса была отвратительная привычка ставить ей синяки под глазами. Вот и сейчас у нее под глазом темнел синяк.

— Как съездила, Мэдди? — спросила Беа. — Успешно? Мэдди чувствовала себя грязной, усталой и совсем не радовалась возвращению домой. Беа же иногда бывала слишком прямолинейной.

— У меня ничего не получилось. Я ведь говорила вам обеим, что мы с ним вращаемся в разных кругах. — Она сняла с шеи ленту с ключами и открыла дверь в свою красочно убранную квартиру. Направившись прямиком к кровати, Мэдди рухнула ничком. Это была катастрофа, причем во всем, — пробормотала она, уткнувшись в потертое покрывало.

Коррин присела рядом и похлопала ее по плечу:

— Давай тогда попьем чаю, и ты нам все расскажешь.

Рассказывать о ее катастрофической поездке? Можно ли причинить еще больше страданий? Мэдди и так чувствовала себя хуже некуда.

— Очень хорошо. Много чаю. Покрепче.

Пока кипятилась вода, и подруги распаковывали все те ослепительные наряды, которые ей теперь придется продать, Мэдди раздвинула красные суконные шторы на окнах и открыла створки, чтобы проветрить помещение.

Втайне она гордилась своим домом, тем, как обустроила его при весьма скромных возможностях. Для того чтобы скрыть осыпающуюся штукатурку на стенах, она развесила яркие театральные афиши и плакаты с изображениями оперных исполнителей. Вся комната была завалена роскошными тканями благодаря подруге, которая работала в театре и снабжала ее ненужным труппе реквизитом. Мэдди всегда оказывалась на месте раньше тряпичников.

На ее маленьком балкончике вился плющ, и все еще цвели петунии. Ша-Нуар — независимый, живший на крыше черный кот — был постоянным посетителем ее балкона, где лениво нежился на солнце. Дул предосенний бриз, раскачивавший подвешенные деревянные колокольчики. Мэдди жила на шестом этаже не только из-за бедности. Кислая вонь, распространявшаяся по прилегающим улицам, не поднималась так высоко, кроме того, отсюда она могла любоваться морем крыш, простиравшихся до самого Монмартра.

Отвернувшись от окна, она обратила внимание на освещенное солнцем лицо Беа.

— Морис или клиент? — спросила Мэдди, указывая на ее опухшее лицо.

Беа вздохнула.

— Морис. Он бывает таким злым. — Тон у нее был совершенно безнадежный. — Не стоило мне его злить.

Мэдди и Коррин соответствующими возгласами выразили свое негодование, и Мэдди наклонилась к Беа, чтобы утешить. Хотя они с Коррин старались, насколько могли, убедить Беа в том, что она заслуживала большего, у них ничего не получалось. Беа была милой и доброй, но не верила, что ее ждет в будущем что-то лучшее, чем жизнь с Морисом.

Жизнь в Марэ часто оказывала подобное воздействие на обитателей. Их девизом было «от плохого к худшему». Они считали, что, какой бы невыносимой ни была ситуация, она всегда может стать еще хуже. Особенно у тех, кто осмеливался стремиться к лучшему.

«Лучше не искушать судьбу», — говорили они, на что Мэдди про себя отвечала: «Смелость города берет».