Он протянул пакетик картошки Анне, и она с благодарностью угостилась.

— Так о каком репортере идет речь?

Доев картофельную соломинку, Анна кончиками пальцев взяла салфетку.

— Салливан. Он почти каждый день мне названивает после того, как все это началось.

— Как? До сих пор звонит? — Джон заволновался. Уж раз газета принесла извинения кардиналу, Терри следовало оставить эту тему. Но если он продолжает звонить, значит, что-то замыслил.

— Да, до сих пор, — подтвердила Анна. — Все зубы мне заговаривает разными пустяками. Я ему, видите ли, так нравлюсь, что он никак не может со мной наговориться. Старается заинтересовать меня беседой о фабрике и даже сказал как-то, что тут достаточно материала для трех больших статей, но я-то уж знаю таких, как он. С одним краснобаем я прожила слишком долго и за это время научилась различать, искренний человек или нет. Он пытается сбить меня с толку. Надеется заставить предать землячку. — Тут она изобразила вилкой в воздухе легкую волну. — Выведать всякие маленькие секреты.

— О Лили?

— И о Майде. Да он под каждым камнем червяка выискивает! Но ведь Бог свидетель: нет на свете человека без такого поступка за душой, каким он уж точно не станет гордиться. Нет людей с совершенно чистой, без малейшего пятнышка, совестью. — Анна поставила локти на край стола и улыбнулась. — Ну, вот взять, к примеру, тебя. Ведь наверняка же есть что-то такое?

У Джона на совести полно было таких вот маленьких пятен, да еще несколько крупных в придачу. Но именно в эту минуту, забыв о Терри, он почему-то вспомнил об одном давно забытом эпизоде.

— Да. Однажды я сказал своему отцу «ублюдок». Мне было двенадцать лет. Гэс обозвал меня девчонкой, потому что у меня тогда ломался голос. Для двенадцатилетнего пацана невозможно придумать худшее оскорбление. За это я назвал его ублюдком. Он сразу умолк, насупился и покинул дом. И не возвращался целых три дня. Я тогда не знал двух вещей: что он и в самом деле незаконнорожденный и что моя мать только день назад, ссорясь с ним, обозвала его точно так же.

— И ты это слышал?

— Нет. Это было простое совпадение, да только весьма неудачное. — Джон тоже улыбнулся Анне. — Ну а у тебя что было?

Глаза ее лукаво вспыхнули.

— Однажды я зашила ширинки на брюках Фиппса. На всех без исключения, что висели в шкафу. Доложу тебе, это была картина, когда он пытался расстегнуть их и отшвыривал одни за другими!

Джон не стал спрашивать, почему она это сделала.

— И кто же потом их распарывал?

— Ну, уж только не я, — с гордостью ответила Анна. — Я подумала: раз он постоянно работает с тканями, то и сам справится. Оказалось, что действительно справился и даже вроде бы слегка раскаялся. Только учти, если сболтнешь про это, я пожалуюсь Арманду, а он лишит тебя премии в конце года. Кстати, вот уж кто настоящий златоуст!

— Арманд? — поразился Джон.

— Ну, тебе это и не должно быть известно, — сказала Анна, подтверждая свои слова движением вилки. — Ты же не дама. — Она наколола кусочек ветчины. — Зато ты хорошо понял меня насчет кой-чего другого. У всех нас есть свои грешки. Если бы не было, то не существовало бы и слова такого — «тайна». Ведь тогда, что кому ни расскажешь, никакой беды не случится. Мы все тут друг друга любим. Все друг друга уважаем. А этот репортер… — Анна положила ветчину в рот и угрожающе помахала вилкой.

Сколько Джон ни думал, в голову ему приходило только одно: теперь Терри пытается перенести центр тяжести с кардинала Россетти на Лили.