— А мы не можем сказать «нет»? — спросила Лили.

— Можем, но это недальновидно. Если мы потребуем немедленного ответа, противоположная сторона придет в раздражение и напишет запрос о прекращении дела. Суд, конечно, все равно примет нашу сторону, но и на это уйдет немало времени. Если они напишут свой запрос уже сегодня, то рассмотрен он будет не раньше февраля.

— А есть гарантии, что они не сделают этого после шестидесяти дней, которые мы им дадим?

— Нет таких гарантий, — сказала Кэсси. — Если они решили быть подлецами, то именно так и поступят.

— А ведут они себя не как подлецы?

— Нет. Но для них это было бы и неразумно. Мне уже звонил их адвокат и разговаривал весьма скромно и вежливо. Он хитер как черт, но скромен и вежлив. Я бы предложила продемонстрировать им нашу покладистость и предоставить тридцать дней. В целом это не такая уж большая задержка.

Лили согласилась, но без особого восторга. Ведь тридцать дней — это еще целый месяц заточения. А ее теперь волновало не только то, что она бросила в Бостоне, поскольку Лили начинала строить свою жизнь здесь, в Лейк-Генри. Волновали вопросы, которые предстояло разрешить с Майдой, а о Джоне она боялась даже загадывать. Но при любом повороте событий прекращение скандала было непременным условием. Ничто не встанет на свои места, пока эта тема не исчерпана.

С утра в воскресенье Джон взял Лили с собой в церковь, после чего они вместе пошли позавтракать у Чарли и немного покатались по окрестностям. Потом Джон привез Лили в редакцию «Лейк ньюс» и вручил ей очередной конверт из академии, а когда она выбрала три статьи, усадил ее за компьютер, доверив выписать дюжину чеков на небольшие суммы — корреспондентам, внештатным авторам, а также Дженни Блоджет — за несколько последних месяцев работы.

Лили взялась за дело с удовольствием, чем безмерно обрадовала Джона. Ей нравилось помогать ему с газетой. Это было так же приятно, как общение с самим Джоном. К тому же она сознавала, что эта помощь необходима, поскольку освобождает его хоть от небольшой части повседневных дел.

Начисто позабыв о книге, Джон сосредоточился на газете, но застопорился на материале о грядущем межгородском футбольном турнире. А ведь эта статья должна была воодушевить рьяных болельщиков. И еще ему никак не удавалось сверстать страницы. Один вариант получался хуже другого. Наверное, сейчас душа не лежала к этому.

Промучившись некоторое время, Джон понял, что необходимо проветрить мозги, оставил Лили у компьютера, а сам вышел на воздух. Миновав почту, направился к кладбищу у церкви. Постоял у надгробного камня Донни, испытывая привычную боль. Как и Нейл Салливан, он до самого конца будет мучиться этим, хотя слова Аниты немного утешили его. «Он был ребенком, — сказала она, оправдывая Нейла, — а не святым и не Богом. Он был ребенком, чья жизнь в родном доме протекала совсем не так гладко, как могло показаться кому-то». Эти слова в равной мере относились и к Джону. Хотя они не снимали с него ответственности за то, что случилось с братом, но все же немного притупляли чувство вины.

Потом он повернулся к свежему земляному холмику, где лежал Гэс. Трава здесь вырастет только весной, пока же шуршали осенние листья: бледно-желтые, красные и грязно-коричневые.

На кладбище было тихо и спокойно, как на небесах, и Джон верил, что отец его именно там. Человек, столько выстрадавший в земной жизни, заслуживал этого.

«Это я тебя бросил. Это я не сумел. Это я никогда не был добр. Ни к твоей матери. Ни к Дону. Ни к тебе».

Печально, что отца посетили такие мысли перед смертью. Печально, что самолюбие всю жизнь руководило его поступками. Но человек без совести не мучился бы так из-за этого.

У Гэса была совесть.