– Послушайте, офицер, в этом нет никакой необходимости. – Меня охватила паника, и голос мой задрожал.

Доу с силой схватил меня за плечи, развернул на сто восемьдесят градусов и швырнул на крыло своей патрульной машины. Голова у меня закружилась. В какой-то момент я подумал, что сейчас рухну на землю, но мне чудом удалось сохранить равновесие; и тут Доу залепил мне такую затрещину, что мой нос с силой впечатался в стекло и из ноздри тонкой струйкой потекла кровь.

У меня было лишь одно мгновение, чтобы справиться с первой волной боли, потому что меня тут же захлестнула новая. Доу защелкнул наручники сперва на левом моем запястье, а затем на правом, и холодные металлические обручи впились в мое тело. От ладоней к плечам распространилось странное ощущение: сочетание острой, раздирающей боли и онемения, которые продолжали усиливаться.

Тяжелая лапа снова вцепилась в мое плечо, и через мгновение я оказался с Доу лицом к лицу.

– Наручники очень тугие, – выдохнул я. – Руки онемели.

– Пасть заткни, – отозвался Доу и ударил меня кулаком в живот.

Я согнулся пополам, издав шипящий звук, но тут же снова выпрямился: овощное ло-мейн вскипело у меня в желудке. Как бы больно мне ни было, я понимал, что Доу бил меня не в полную силу, и всей гаммы ощущений мне испытать не хотелось.

– А теперь, – продолжал Доу, – хватит вешать мне лапшу на уши. Говори, что ты здесь делал?

– Но я же сказал, – ответил я, невольно поморщившись от жалостливых интонаций собственного голоса. В ушах у меня гудело, из носа струилась кровь.

– Ни хрена ты мне не сказал. Послушай, сопляк, ты постоянно оказываешься в самых дерьмовых местах, и я ни на грош не верю в то, что ты заблудился и зашел сюда случайно.

– Я что, арестован?

– Нет уж, так легко ты не отделаешься. – С этими словами Доу открыл заднюю дверь машины и втолкнул меня внутрь, позаботившись о том, чтобы я как следует ударился головой о крышу. – Сиди тут, а я пока пойду посмотрю, какого лешего тебе здесь было надо. Молись, чтобы я ничего не нашел – а не то смотри, уж я заставлю тебя хлебнуть как следует из этой сраной ямы. – И, указав рукой на отстойник, он с силой захлопнул дверь.

Слезы застилали мне глаза, а к горлу подступал тяжелый комок, но плакать я не собирался. Нет, это не Кевин Освальд, который в раздевалке после урока физкультуры так ударил меня, что я перелетел через скамейку и ударился затылком о шкафчик Тедди Эбботта. Теперь я имел дело с полицейским, который действовал явно не в рамках закона, был виновен в убийстве и собирался сделать со мной что-то ужасное. Я принялся сосредоточенно слизывать соленую кровь, которая медленно струилась из моего носа и собиралась на верхней губе.

Я попробовал привстать, но боль оказалась слишком сильной: мои руки были как две бутылки, доверху наполненные горячей водой и готовые вот-вот взорваться. Интересно, думал я, не останется ли у меня от этих наручников травма на всю жизнь? Да и есть ли мне вообще смысл беспокоиться об этом? Каковы шансы, что у меня будет возможность лет через десять, морщась, потереть запястья и поворчать про себя: «Ну вот, опять эта старая травма от наручников дает о себе знать!»?

И где, к черту, шляется Мелфорд? Он там, конечно, ухаживает за животными, но все-таки наверняка найдет время, чтобы заглянуть сюда и вытащить меня. Мелфорд не побоится оказать сопротивление полицейскому, ведь, по его словам, он исключил себя из идеологических государственных аппаратов. Он вполне может подкрасться сзади к полицейскому и хорошенько звездануть его по голове. Я очень надеялся, что он так и сделает, но у него была и другая возможность: воспользоваться случаем и просто бросить меня одного.