Едва войдя в магазин, я тут же сообразил, где находятся туалеты. Когда торгуешь книгами вразнос, то очень быстро приобретаешь навыки оперативного обнаружения туалетов в круглосуточных магазинах. И я тут же кинулся внутрь, даже не пытаясь притвориться, будто не очень спешу. Вообще-то обычно, если мне нужно было в туалет, я старался не показывать этого: мне было неприятно думать, что совершенно чужие люди могут узнать что-то о физиологических процессах, происходящих в моем организме.

Но в тот момент я был совершенно не готов к тому, чтобы изображать из себя досужего посетителя и разыгрывать спектакль, притворяясь, будто я всерьез заинтересован вяленой говядиной, а потом как бы невзначай потереть ладони друг о друга, будто говоря этим жестом: ой, не мешало бы руки помыть, а затем медленным шагом, невозмутимо прошествовать в сортир.

Оторвав наконец взгляд от писсуара, я вдруг понял, что, наверное, уже помочился, поскольку из меня уже ничего не лилось. Спазмы прекратились, и напряжение спало, уступив место спокойной усталости. Я застегнул ширинку и вымыл руки, внимательно рассматривая себя при этом в зеркало и пытаясь высмотреть малейшие следы крови, но ни на волосах, ни на руках, ни на одежде ничего не оказалось. Все было в полном порядке. Я еще раз сбрызнул себе лицо водой – просто потому, что в моем представлении именно так люди ведут себя в стрессовых ситуациях. Нужно как следует умыться. Я и сам не знал, действительно ли это помогает, или это очередной миф, поддерживаемый производителями мыла. Хотя сомневаюсь, чтобы акционеры парфюмерных компаний могли здесь чем-нибудь разжиться. Контейнер для жидкого мыла, имевший форму перевернутой груши, был совершенно пуст, если, конечно, не брать в расчет окаменевший розовый осадок на самом дне – все, что осталось от мыла. С полотенцами тоже было плохо. Мне удалось обнаружить только печально известную машинку с вращающимся валиком – ту самую, в которой чужая грязь не то прессуется, не то смывается, не то намертво впечатывается в полотенце-валик, прежде чем оно, прокрутившись, снова поворачивается к вам использованным боком. Я оторвал кусок туалетной бумаги от рулона, лежавшего на контейнере из-под мыла, смял в рыхлый комок и аккуратно промокнул им лицо.

В туалете пахло дерьмом, мочой и тошнотворным цветочным освежителем воздуха, аромат которого тщетно пытался перебить вонь мочи и фекалий. Руки мои продолжали безудержно трястись, и я понял, что сейчас блевану. Но сделать это было непросто: чтобы проблеваться как следует, мне пришлось бы стать на карачки, то есть коснуться ладонями и коленями пола, покрытого толстым, упругим слоем засохшей мочи, а в сортире лежал рыхлый, увесистый ком сероватого дерьма. Какие-то первобытные инстинкты, включившиеся у меня в мозгу, не позволили мне пометить территорию, уже обсиженную и обгаженную существами гораздо более сильными и гораздо менее чистоплотными, чем я сам.

Так и не блеванув, я засунул руку в карман и вытащил оттуда чек – тот самый чек, который выписала Карен, чтобы расплатиться за книги для своих дочурок, ныне осиротевших. В верхнем левом углу значилось: Карен Уэйн. Значит, у Карен и ее мужа разные счета в банке? Мне это показалось странным.

Конечно, если бы меня беспокоило, пройдет заявка на кредит или нет, я бы еще десять раз подумал, как мне стоит поступить, но при сложившихся обстоятельствах это вряд ли имело значение.