Мать Дезире тоже подливала масла в огонь. Она не уставала повторять, что всегда больше любила Афродиту, – правда, Дезире еще в младших классах начала сомневаться в правдивости этих слов: она подозревала, что мать просто хочет ее обидеть, но легче от этой догадки ей почему-то не становилось. Во время очередной истерики мать частенько сжимала ей голову руками и со слезами вопрошала: «Ну почему, почему выжила ты, а не Афродита?»

Да и сама Афродита все не давала Дезире покоя. Дезире впервые услышала голос сестры, когда ей исполнилось двенадцать. Мать их тогда на целую неделю уехала из города: она отправилась в Ки-Уэст со своим очередным бойфрендом, отношения с которым – вот чудеса! – привели ее в конце концов не куда-нибудь, а в реанимацию.

Дезире понимала, что назвать это «голосом» – чересчур, но Афродита никуда не уходила, она была рядом, как особое ощущение, необъяснимое воздействие или даже поток иррационально воспринимаемой информации. Стоило Дезире познакомиться с новым человеком – она тут же могла сказать, понравился он сестре или нет, именно потому, что она чувствовала, как Афродита либо подталкивает ее к этому человеку, либо, наоборот, отталкивает от него.

Сперва ей даже нравилось присутствие сестры: оно скрашивало ее одиночество и неприкаянность, но потом, годам к пятнадцати, ситуация изменилась. Дезире встретила новых людей, совсем других: им было наплевать на ее шрам, им нравилось тусоваться, слушать музыку, курить травку. Афродите эти ребята не нравились, зато им очень нравилась Дезире. А потом вдруг оказалось, что крэнк помогает заглушить голос Афродиты. Сперва было больно. Нос обжигала такая колючая боль, что Дезире стаканами втягивала в него воду, а потом выдувала фонтаном, как кит. Зато на второй раз боль не была уже такой жгучей. А на третий если и жгло, то она вообще ничего не заметила.

Так продолжалось до тех пор, пока ее не нашел Б.Б., или пока она его не нашла. Это было на дороге в Форт-Лодердейл. Он притормозил у светофора на своем «мерседесе», крыша и окна машины были опущены, и Рэнди Ньюмен орал из динамиков что было мочи, как будто пытался изобразить «Лед зеппелин».

И в карманах у этого парня лежало то, что было так нужно Дезире, – наличные. Ей нужны были деньги, срочно, прямо сейчас, потому что ей нужна была доза, и ей было так хреново, она просто подыхала. Однажды крэнк унес ее из реального мира в мир другой, высший и могущественный, в котором она могла делать все, что угодно, могла говорить что угодно: она чувствовала себя цельной, идеальной, неделимой личностью, а не девочкой для битья, в которую ее превратили школьные учителя, собственная мать и погибшая сестра-близнец.

Но теперь все было иначе: крэнк по-прежнему возносил ее, но уже не так высоко, и падения становились столь стремительными, столь болезненными, каких она и вообразить себе прежде не могла. Она будто проваливалась под землю, под собственную могилу, и, пытаясь выбраться, отчаянно скребла ногтями днище собственного гроба. Она иссыхала, она задыхалась, постепенно превращаясь в туго выжатую и изодранную губку, – она была готова на все, лишь бы снова взмыть ввысь, чтобы начать все сначала. Ради этого она даже готова была подойти к незнакомцу, который ехал в Форт-Лодердейл. Все ограничения, все представления о приличии, которым некогда подчинялась ее жизнь, осыпались, как шелуха, как осенние листья, изъеденные усталостью и бессонницей, потому что она уже не помнила, когда спала в последний раз, – что, впрочем, ни о чем еще не говорило, ведь теперь память слишком часто отказывалась ей служить. Панический страх непрестанно кипел в ее подсознании, то и дело грозя вырваться из подкорки и заполонить все вокруг.