— Понимаю. Ещё вина?

— Да. Налей, пожалуйста.

— Держи.

— И вот он идёт вроде к балкону, я уже слабину спуска выбрала, полвдоха ему осталось. Моего вдоха. И вдруг останавливается, поворачивает голову и улыбается так! Я вижу, что к нему подбегает маленькая девочка, как Онька, наверное. Она его обнимает, он радуется, они чему-то смеются — мне не слышно ничего, разумеется, там метров триста дистанция была. И выходят на балкон. Вместе. Всего полвдоха, а я всё не дышу. Потому что ребёнок смеётся, поднял лицо, смотрит на отца, и её сейчас забрызгает папиными мозгами. И это останется в ней на всю жизнь. В подарок от меня, на долгую память. В ухе гарнитура, и я всё жду, что сейчас Слон спросит, какого чёрта я торможу, но Слон молчит. И я молчу. Знаешь, чем кончилось?

— Чем? — я без просьбы наполняю её бокал.

— Он отправил девочку в дом. Наверное, спать, поздно уже было. Может, обещал потом зайти и поцеловать на ночь, не знаю. Но она убежала, а я прострелила ему башку. Бац.

— Ты сделала, что должна была.

— Я знаю. Но кажется, что в меня не влезет так много говна, как в эту вашу… Змеямбу.

— Ты знала, зачем Слону снайпер.

— Я думала, это будет легко. Я же злая и сумасшедшая, мне должно быть пофиг. Но мне почему-то пиздец как плохо. Почему, Док?

— Потому что даже самому паршивому человеку от этого было бы не по себе. А ты, уж прости, совсем не такая плохая, как о себе думаешь.

— Я же привыкну, да?

— А ты хочешь к такому привыкнуть?

— Не знаю. Сейчас — не знаю.

Мы выпили ещё, потом ещё. Лирания судорожно выговаривалась, рассказывая, как они летели сначала на запад, потом, через весь континент, на восток. Как днём спали, посадив коптер на глухой поляне в лесу — пришлось вдвоём толкаться в тесной кабине, потому что на воздухе немилосердно жрала мошка. Как часами висели на минимальной тяге винтов, высматривая очередную цель.

— Они же все на одну харю, прем! — говорит Лирка. — Усы и этот ужас на щеках…

— Бакенбарды.

— Наверное. Я смотрю, их трое, все в мундирах, все в шляпах, все с седыми волосатыми рожами! Я в гарнитуру спрашиваю: «Слон, который из них этот чёртов канцлер?» А он, знаешь, что отвечает?

— Что?

— «Вали всех, бог разберётся!»

— Да, очень по-слоновски… Успела троих-то?

— Они даже не поняли, Док. Они вообще не поняли, что происходит. Никто. Упали один за другим рядком. И до сих пор не знаю, кто был моей целью, а кому просто не повезло рядом стоять…

— Бывает, — сказал я тупую банальность, просто чтобы не молчать.

— Скажи, Док…— Лирания замолчала, пристально глядя на меня.

— Что?

— Если зажмурюсь, то смогу представить, что ты — мой прем, и нам по шестнадцать? Может, на ощупь ты такой же? И как будто вокруг неон и туман, и как будто ничего этого не было…

— Это одна их тех твоих ужасных идей, о которых ты потом страшно жалеешь, ешь себя поедом и ненавидишь тех, кто оказался рядом. Когда вокруг были неон и туман, я сказал тебе то же самое, помнишь? «Я слишком ценю наши отношения, чтобы разменять их на секс».

— У нас есть отношения, прем?

— Наверное, да. Какие-то очень странные, но есть. Потому что мне больно смотреть, как ты мучаешься.

— Да, Док. Боль — это всегда по-настоящему. Ты прав. Я пойду к себе, порыдаю и усну. Может, завтра станет легче.