— Это разве не одно и то же?

— Почти. Но не совсем. Все цифры есть в отчётах. Но отчёты надо уметь читать.

— То есть у меня миллионы личных слуг?

— Плюс индейцы. Они тоже присягали графу. Перидор решил, что «кучка разрисованных дикарей» не нужна ему в качестве поданных. Он не глупый, просто довольно ограниченный человек. Всё ещё мыслит Меровией в старых границах, а Юг воспринимает как ресурсный придаток, типа колонии. Между тем, основная Меровия уже несколько лет как там. Если перерезать сообщение между севером и югом, например, взорвав туннель, то Юг без Севера выживет, а вот Север без Юга — нет.

— Но ведь до нас он как-то выживал?

— Той Меровии уже нет, — безжалостно констатировала доктор Ерзе, — мы её разрушили. Традиционное сельское хозяйство почти уничтожено, потому что оно нерентабельно на скудных почвах в холодном климате. Гораздо выгоднее растить еду на юге и завозить её. Промышленность Севера сверхконцентрирована и работает на сырье и заготовках Юга, от той распределённой ремесленно-мануфактурной системы, что была ранее, ничего не осталось. Отрежь сейчас Юг — и все фабрики встанут.

— Армия окажется с тем оружием, что на руках, и теми боеприпасами, что на складах, — добавил генерал Корц. — оружейные заводы и пороховые фабрики здесь, но сырьё и материалы для них идут с Юга. Заменить их на Севере нечем.

— Крестьяне больше не делают себе одежду, не лепят горшки, деревенские кузнецы вымерли как класс, — сказал Фред. — Кому они нужны, когда посуда, рубахи, гвозди и подковы продаются на вес в «михайловских лавках» и стоят, относительно прежнего, сущую ерунду? Прогресс — дорога в одну сторону. Если его отменить, то общество падает не до прежнего уровня. Оно валится сразу в каменный век.

— Благодаря прививкам и медицине, — сказал Мейсер, — новое поколение значительно многочисленнее предыдущего. Меровия пятнадцатилетней давности не прокормила бы столько молодёжи. А ведь самое позднее через пять лет эти миллионы сегодняшних подростков, которые выжили благодаря нам, дадут следующее, ещё более многочисленное поколение. Привыкшее к железным дорогам, промышленной одежде, керосиновым лампам, паровому отоплению, ежедневным газетам и лёгким коляскам на пневматическом ходу. Кстати, покойный граф уже был близок изобретению велосипеда!

— «Безвременно-безвременно», — мрачно прокомментировал я. — Так что там с личным подданством?

— Формально это можно уладить, — кивнула Джулиана, — автоматически оно перейдёт на твою дочь. А потом и переприсягнуть Перидору можно. Однако есть проблема идеологического характера — это население, лояльное лично тебе.

— Меня же все ненавидят и ждут, когда я, наконец, сдохну?

— Это здесь, на Севере. На Юге пара миллионов мигрантов, которых ты спас от мучительной смерти в гибнущем срезе, и почти столько же индейцев, которые беспредельно уважают тебя за личную доблесть и предоставленные возможности. Вон как ты Нарнию лихо завоевал. Как все эти люди отреагируют на церковный интердикт и твоё убийство, не может предсказать даже Антонио.

— А ещё проблема молодёжи, — мрачно добавил Мейсер. — Все, кто вырос в «михайловских ученичествах», практически молятся на тебя. Они мало чтут авторитет церкви, зато годами сидели на уроках под твоими портретами. И все эти годы им говорили: «Вы не просто люди. Вы люди графа!» Они этим гордятся больше, чем аристократы своими титулами. И тут вдруг церковь объявляет тебя исчадием зла. Их мир если и не рухнет, то определённо покосится.

— Социальной напряжённости не избежать при любом раскладе, — признает Джулиана, — но чем раньше мы прикончим графа, тем легче всё пройдёт.

* * *

— Нет, — сказала Катрин.