– Мне казалось, мы обо всём поговорили, и к сказанному добавить нечего, – крутя в пальцах длинную тонкую сигарету, Аленевская смотрела мимо Изместьева, куда-то в сторону окна. Шоколадного цвета блузка прекрасно гармонировала с цветом глаз и маникюром. – Я не люблю, когда меня не понимают с первого раза. Не отнимай больше времени. У меня своих проблем хватает. Поверь на слово.

– Прости меня, пожалуйста, – кое-как выдавил из себя Аркадий. – Я был… молокососом, несмышлёным салагой, но… не всю же жизнь мне за эту глупость расплачиваться.

– Не пытайся меня разжалобить. Сейчас это не имеет никакого значения, Изместьев, – банкирша потёрла виски указательными пальцами и достала сотовый телефон. – Какая разница, кем ты был: салагой, молокососом? Не важно! Кстати, Люси хотела тебя видеть, я ей позвоню. Помнишь, я тебе про неё рассказывала.

– Не говори глупостей, меня не интересует она. Я не могу без тебя… Я только что это понял. Ну, хочешь, перед тобой на колени встану? Я тебя очень люблю, Жан! Пусть и недавно это понял, когда тебя увидел.

– Ты что несёшь, Изместьев? Будь мужиком, – отложив в сторону сотовый, Жанна встряхнула головой, словно это у неё, а не у него случилось помрачнение сознания. – Я навела справки, у тебя жена и сын, ты что городишь?

– Наводила справки?! Значит, интересуешься мной. Только одно слово, и я… – он вдруг споткнулся на таком простом, многократно проговариваемом про себя слове. – Раз… разведусь. Только головой кивни. Я люблю тебя… страстно, огненно. Я к-клянусь тебе…

Он лепил одно слово за другим, не особо задумываясь над смыслом произнесённого. Главное – чувствовать основное направление монолога и ловить момент, которого может больше не выпасть. Внутри всё клокотало, не давая остановиться.

Когда на её лице мелькнуло что-то среднее между брезгливостью и жалостью, у Аркадия в горле застряли все звуки, споткнулся и начал мямлить. Словно над рекой мгновенно рассеялся туман, и со всей отчётливостью проступило: сегодня клёва не будет.

Он не помнил, как очутился на улице. Очнулся, едва не угодив под маршрутное такси. Злость на банкиршу, на самого себя переполняла, выплёскивалась наружу. Опять, как и двадцать с лишним лет назад, в ночь выпускного бала, Жанна оказалась свидетельницей его позора.

Ниже того уровня, которого ему «довелось» достичь только что, он ещё не опускался. Дешёвка! Тряпка! Слизняк! Каких-то полчаса назад ему казалось, что пробить стену недопонимания, смахнуть налёт искусственности, какой-то нарочитой холодности с поведения банкирши – просто. Заставить Жанну вновь стать прежней – элементарно. А вот выкуси! Что, схлопотал по печени? Дыши глубже.

Об него вытерли ноги. Кто его толкал в спину? Зачем сунулся в этот банк?

Как выразился Савелий: «не твоего стойла эта телуха!» Вот! Сынок прав, как никогда: рылом ты для неё не вышел, док! Живи, как живёшь, и не рыпайся. Каждому своё.

Но стоило ему лишь подумать о том, что всё могло сложиться иначе, не наделай глупостей в юности, то захотелось взвыть на луну, разорвать на груди рубашку и саму кожу, только бы вырваться из опостылевшей реальности.

Если бы кто-то отмотал назад, словно киноплёнку, эти двадцать три года. Стёр из памяти всё ненужное, что напластовалось за это время. Уж он бы ни за что не упустил своё. Ни за что!

Казалось бы, чего там хорошего: начало перестройки, трезвость, пустые прилавки, талоны, тотальный дефицит, очереди по всему Союзу?.. И Горбачёв с супругой в телевизоре… А вот тянет его туда.

Аркадий поймал вдруг себя на том, что движется в сторону эндокринологической клиники, куда отвёз неделю назад Пришельца. Хорошенькое дело! Поверил, что ли? Купился на сладкие сказки о загробной жизни? Как тебя, Ильич, зацепил этот припадочный, а? Аж на подсознательном уровне: тянет и всё тут! Хоть тресни.