Это моя Финни. Которая почему-то не обжигает чужие руки, не вырывается, молчит. Острое осознание настигает меня, уже когда я кидаюсь вперед, когда выставляю ладонь, пытаясь выбить оружие волшебством, – и спотыкаюсь опять, точно мне подрубили ноги. Не просто падаю. Ушибаюсь, врезавшись в знакомый деревянный предмет. Тумба. Рядом со мной что-то грохается на пол и звонко разбивается; на миг жмурюсь, спасаясь от разлетающегося стекла.

– Какого…

Клио смеется. Она хотя бы отвлеклась, пока не опустила меч. Ее темные глаза, в которых зрачки слились с радужками, неотрывны от меня и от того, что расползается во все стороны с места, где я упала. Черного. Вонючего. Склизкого и точно сгнившего много лет назад.

– Молодец. – У нее что-то с голосом. Он тоже стал ниже. – Спасибо тебе. Так быстрее.

На тумбе вместо лекарств, которые прежде оставляли медики, был флорариум с маминой орхидеей – тот, который я отдала садовникам. Теперь банка разбилась, и орхидея – или что-то в ней – истекает плесневелой, удушливой чернотой, быстро пожирающей пол, стены, углы. Я не могу просто отползти от нее – и она леденит руки, вяжет, так что приходится продираться. Я боюсь отвести от Клио взгляд, но уже поняла главное: комната… пуста. В каком-то смысле. Людей, способных помочь мне, в ней нет. В углу темнеет груда чего-то, в чем узнаются несколько тораксов и серебристых туник медиков, но это что-то тоже погребено под черной плесенью. Эти коконы, напоминающие плохо забальзамированных игаптских мумий, стонут и хрипят, торчащая из одного кокона рука лихорадочно скребет пол, сдирая в кровь ногти.

– С-спаси…

Хотя бы живы. Надолго ли?

– Что ты сделала? – шепчу, ощущая, как сохнет в горле. Стараюсь не разжимать губ, боясь, что черная дрянь, растекающаяся все шире и уже скользнувшая под дверь, в коридор, попадет мне в рот. – Что. Ты. Сделала?!

Я снова вскидываю руку в надежде поймать ее, как поймала падающих Рикуса и Ардона, – но в тот же миг, почти зеркально, руку вскидывает она и швыряет меня в стену. Она делает это легко, лениво, хлестко – а я врезаюсь, будто меня запустили из катапульты. Левый висок, плечо, ребра пронзает боль, и я снова падаю. Сквозь шум в голове отстраненно пытаюсь понять, кто живет за этой стеной, живет ли, – и, не вспомнив, спешно, шатко поднимаюсь на дрожащие ноги.

– Стой, объяснись!.. – Во рту кровь. Сглатываю, ошалело тряся головой. – Клио!..

Но клинок уже устремился вниз, папе в живот – почти молниеносно. В этот раз, крича и поднимая руку, я целю импульсом не в Клио, а только в Финни, в ее сверкающее серебро. Это словно черпать и вдыхать пламя; ее гнев обжигает меня от кончиков пальцев до легких и заставляет пошатнуться, зато мне удается ее выбить. Она отлетает к окну, а Клио не успевает за ней кинуться: в этот раз я быстрее, закрываю ей путь.

– Так это ты, всегда была ты? – Не замечаю, как преодолеваю расстояние, и не чувствую, как снова падаю, уже с ней. – С самого начала, Клио? – Стараюсь не дать голосу сорваться, стараюсь не думать. Особенно сильно стараюсь не чувствовать.

Она улыбается снова, глядя мне в глаза и словно раздумывая, потом то ли кивает, то ли качает головой – вообще скорее поводит ею, будто в такт дивной, слышной только ей музыке. Ей все равно, что я сдавила ее горло. Пальцы крепко впиваются мне в плечи.

– Почти… но не совсем.

Вслушиваюсь в сиплый голос, шарю взглядом по ее рукам. На узких смуглых запястьях нет браслетов, и я четко вижу:

на коже ни следа, точно ни следа меток. Но я клянусь: она использовала против меня волшебство. Уже дважды, если не трижды. И она понимает, что я поняла это, судя по тому, как улыбка становится шире.

– Ничего не умеешь. Учись. Руки ведь не главное.