Мне кажется, он сопротивляется. Я не знаю, можно ли вообще сопротивляться волшебству, если ты не волшебник. Можно ли хотя бы представлять вокруг себя стены или щиты, мысленно отражать потоки или, наоборот, воображать себя воздухом, которым не страшны чужие злые глаза и пассы? Я не знаю. Но Эвер еще в сознании, он смотрит на Истабрулла – на Клио – в ответ и сжимает кулаки. Темные ветви вен расцветают на шее и висках.

– Не дохнет, – снова слышу я над ухом. Мать разочарована и зла. – Не дохнет, надо же, хотя могла бы догадаться. Я столько изводила его… столько умоляла сломать наконец шею себе или пусть даже тебе. А он лишь раз, да и то…

Эвер хрипит, дергается всем телом – точно правда пытается сбросить волшебство с плеч. Истабрулл смеется и, пробормотав что-то вроде «Как интересно…», вскидывает вторую руку, усиливая поток. Эвер сильнее ударяется затылком о скалу, но все еще не закрывает глаз. Его грудь рвано вздымается, кровь изо рта и носа течет по белой рубашке, перекрывая кровавые же следы кошачьих лап, которые я увидела, зайдя к нему в комнату.

Наконец я действительно понимаю все. Его медленные глаза, его бессонницу, его странные поступки вроде попыток разбить флорариум. Его что-то мучило, он что-то чувствовал. Он не знал, что с этим делать, это сводило его с ума. Она хотела, чтобы он навредил мне или себе… и второе в конце концов все же произошло. Как вообще он выдерживал это – постоянную близость двух фантомов – столько времени? Как вообще он… Его ломали. А он противился. Противился, как, наверное, и Илфокион, противился, в отличие от бедной Клио, даже не успевшей услышать ни один голос. Моя бедная… я ведь знаю, за что так терзают, за что марают именно ее, так же, как меня. За веру в дружбу. За благословленных мертвецов. За платье.

– Эвер! – снова зову я, надеясь, вдруг он услышит, и дергаюсь. Пытаюсь поймать взгляд, видя, что его веки медленно опускаются. – Эвер, нет, нет! Эвер! КЛИО!

Они не убьют его. Нет, я не дам, хватит! Понимая, что вырваться не получится, я срываюсь на крик, оглушительный, почти визгливый, – и у меня самой что-то лопается в ушах. От этого крика опять поднимается волна песка, всюду вокруг. Илфокиона – мать – отбрасывает на пару шагов, скала рядом с Эвером осыпается и даже Клио – Истабрулл – от неожиданности оседает на колени. Но рук он не опускает, просто направляет одну на меня, резко и хлестко.

– Заткнись!

Я срываюсь с места чуть раньше. Кидаюсь, хватаю его за горло, опрокидываю, и Эвер тоже падает. Мы катимся в сторону Илфокиона, я бью Истабрулла по лицу раз за разом, стараясь не думать, что бью Клио. Не получается. Боковым зрением я вижу, что Эвер не шевелится, так и лежит на боку, с закрытым волосами бледным, окровавленным лицом. И несмотря на это, я заставляю себя сделать одно – схватить золотую цепочку на тонкой смуглой шее Клио, так, чтобы медальон оказался у моего врага – у моей подруги – перед глазами.

– Клио… – Пытаюсь открыть крышку, надеюсь, что это поможет, если она еще там. – Клио, борись, ну борись же, ведь…

Затылок прошибает боль, я со стоном скатываюсь на песок и ударяюсь о сандалию Илфокиона, стоящего надо мной. Он бьет меня по ребрам. Они отвратительно хрустят. Приходится сплюнуть кровь, я поднимаюсь на локте, лишь чтобы увидеть, как Эвера снова дергают в воздух и вжимают в стену. На этот раз его голова сильно запрокидывается, пальцы скребут по камню. У него уже нет сил выставлять преграды, если он их и выставлял.

Я смотрю на него, понимая: меня не просто так не хватают заново, даже не пытаются. Илфокион видит, что у меня нет сил драться, даже кричать. В голове шумит.