|
Он открыл дверь, и она заскрипела, но животные были слишком заняты собой и не услышали скрип. Комната имела такую форму, что от двери их заслонял угол, так что Босли пришлось сделать несколько шагов. Затаив дыхание, он двинулся вдоль стены. Они были там — совокуплялись на полу, на голых досках, залитых ярким солнечным светом: юный Ланди, голый, в одних носках, и его совратитель со спущенными до пола штанами. Глаза незнакомец закрыл, так же как и мальчишка — неужели он испытывал удовольствие от омерзительно го акта, погружаясь в клоаку? Но через пару секунд содомит открыл глаза и увидел Босли. Ни на лице его, ни в голосе не отразилось ни тени стыда. Только ярость. — Как вы посмели? — возмутился он. — Вон отсюда! Тут и Ланди открыл глаза. В отличие от совратителя он еще не забыл, что такое совесть, и покраснел, прикрыв рукой причинное место. — Вон, я сказал! — повторил содомит. Но Босли не сделал ни шагу — ни назад, ни вперед. Первым не выдержал мальчик. Отделившись от своего соврати теля, он обернулся к нему и сказал: — Заставь его уйти! Тот наклонился за штанами, и Босли решил, что, пока мерзавец уязвим, пора переходить в атаку. — Животные! — завопил он, воздевая руки, и бросился на развратника. — Оуэн! — крикнул мальчишка, но опоздал. Нечестивец пытался выпрямиться, когда Босли налетел на него и сбил с ног. Мальчишка вскочил, не помня себя от ярости. Босли увидел его — дикие глаза, посеревшее от бешенства лицо, оскалившийся рот — и поспешил отступить в сторону. Но едва он сделал шаг, как раздался звон бьющегося стекла. Оглянувшись, Босли увидел, что развратник падает в окно. В следующую секунду на него набросился юный Ланди, голый и потный. Босли испугался и закричал. Он попытался сбросить с себя мальчишку, но тот оказался сильным. Он вцепился в него, будто жаждал поцелуев, прижимался к Босли всем телом и обдавал горячим дыханием. — Нет… нет… нет! — вопил Босли, пытаясь вырваться из мерзких объятий. Наконец ему это удалось, и, задыхаясь, едва не плача, он стал отступать к двери. Только тут он сообразил, что мужчина исчез. — Господи Иисусе, — прошептал он с намерением помолиться. Но слова замерли на языке. Он двинулся к разбитому окну, повторяя без конца: — Господи Иисусе! Господи Иисусе! Господи Иисусе… Ланди больше не обращал на него внимания. — Оуэн! — крикнул он и, по-прежнему голый, в три прыжка подскочил к окну. Мгновение спустя Босли стоял с ним рядом. Содомит лежал на тротуаре, так и не успев натянуть штаны. Движение на перекрестке замерло, нетерпеливо загудели клаксоны. От отвращения и от высоты у Босли закружилась голова, и он отступил назад. — Ублюдок! — заорал мальчишка. Из пореза на его боку лилась кровь, и он снова набросился на Босли, решив, что тот собрался сбежать. Босли попытался увернуться от ударов, но запутался каблуком в ворохе одежды и тяжело упал навзничь. Ланди тут же оказался на нем, уселся своей тощей задницей ему на грудь, придавив руки коленями. Так их и нашли те, кто при бежал наверх: Босли, лежавшего на полу, повторявшего без конца: «Господи Иисусе, Господи Иисусе», и Сета Ланди, обнаженного, злого, не позволившего ему подняться. |
