Когда трапеза закончилась, люди перешли к другим делам. Женщина Зелёная подготовила кусочек кожи антилопы, закусила его и протянула через свои зубы. Она была мастером по обработке кожи животных, а её стёртые и щербатые зубы показывали, что их использовали уже долгие годы. Маленькие дети уже становились сонными. Они собрались в круг и начали ухаживать друг за другом, протягивая маленькие пальчики сквозь спутанные волосы на головах друг у друга. Рукастый пытался заботиться о Гиене. Он осмотрел рану под его припаркой, понюхал и уложил припарку обратно на место.

Пыль, вымотанная, как часто бывало в эти дни, уже легла вблизи своего костра. Но она бодрствовала, и её глаза блестели. Камешек всё понял. Она тосковала без Плосконосого, без своего «мужа».

Люди заплатили определённую цену за всё более и более крупный мозг своих детей. Камешек родился крайне беспомощным, и его мозгу ещё предстояло развиваться длительное время; ему предстоял длительный период роста и учёбы, прежде чем он смог бы выживать самостоятельно. Поддержки бабушек уже было недостаточно. Должен был эволюционировать новый способ жизни.

Родители должны были держаться вместе ради их детей: это не было единобрачие, но было близко к нему. Отцы узнали, что было важно оставаться рядом, если они хотели, чтобы их генетическое наследство передалось следующим поколениям. Но женская овуляция была скрытой, и они были сексуально восприимчивыми почти непрерывно. Это была приманка: если мужчина собирался вносить свой вклад в выращивание ребёнка, ему необходимо было быть уверенным, что ребёнок действительно был его собственным — и если он не знал, когда его партнёрша была способна к зачатию, единственным способом, позволяющим обрести в этом уверенность, было оставаться рядом.

Однако это не основывалось исключительно на принуждении. Пары предпочитали секс в приватной обстановке — или настолько часто, насколько было возможно в таком тесном и маленьком сообществе. Секс стал социальным цементом, который удерживал пары вместе. Неустанный плейстоценовый отбор придавал очертания всему тому, что является составными частями человеческой природы. Даже любовь была побочным продуктом эволюции. Любовь и боль от потери.

Но очертания ещё не оформились окончательно. Отрывочный разговор в этой грубой хижине был лишь немногим больше, чем болтовня. Изготовление орудий труда, собирательство и другие действия по-прежнему были отделены от сознания в разграниченном, хотя и обширном уме. И они всё ещё занимались обыскиванием, словно обезьяны.

Они не были людьми.

Камешек ощущал себя раздражительным, неспокойным и замкнутым. Он грубо выхватил кусок брюшины носорога у Тюленя, который громко возражал: «Моё, моё!» Потом он пошёл и сел в одиночестве в дверном проеме, глядя на море.

Неподалёку он видел поросшую кустарником землю, где люди выдирали сорняки около гороха, бобов и ямса. Но ещё дальше, если смотреть на север и запад, в небе пылал закат, и его лилово-розовый свет окрашивал голую кожу на его лице. Это был великолепный закат ледникового периода. Ледники, раскинувшиеся по северным континентам, подняли в воздух огромное количество пыли; свет солнца преломлялся, проходя сквозь большие облака истёртого камня, поднятого в воздух.

Камешек чувствовал себя застрявшим в жизни, словно одна из маленьких рыбок у Тюленя, прилипшая к его каплям паутины.

Едва сознавая, что делал, он ощупал землю в поисках осколка камня. Найдя один достаточно острый, он поднял его к правой руке — он должен был найти место, которое ещё не было украшено шрамом — и прижал камень к своей плоти, смакуя восхитительную боль от укола.