Милло возбуждённо скакал вверх-вниз:

— Я хочу поехать на санях!

Руд взглянул в лицо Яхне, ожидая ответа:

— А ты, Яхна? Ты пойдёшь с нами?

Яхна отстранилась от отцовских объятий, тщательно обдумывая ответ.

Отец не льстил ей, выспрашивая её одобрение. В этой общине охотников с детьми обращались уважительно с самого рождения. Яхна носила имя, а значит, и душу матери самого Руда, так что её мудрость жила в Яхне. Точно так же маленький Милло носил в себе душу дедушки Руда. Люди не были бессмертными, но их души и знание — были. (Конечно, имя Яхны, было вдвойне особым, поскольку это было имя не только бабушки Яхны, но и бабушки до неё: это было имя с корнями глубиной в тридцать тысяч лет.) И помимо долга, который налагали имена, как же дети должны будут стать взрослыми, если с ними не обращались, как с взрослыми? Поэтому Руд терпеливо ждал. Конечно, мнение Яхны могло и не стать решающим, но её рассуждения выслушают и оценят.

Она поглядела на небо, оценивая ветер и тонкую пелену облаков; она ткнула носком в замороженную землю, оценивая, подтает ли она сегодня достаточно сильно. В действительности она ощущала странного рода неловкость. Но воодушевление отца перевесило, и она отбросила тень сомнения.

— Это мудро, — серьёзно произнесла она. — Мы выйдем в море.

Милло закричал и запрыгнул отцу на спину:

— Сани! Сани!

Они втроём отправились обратно в деревню.

Во время разговора они игнорировали костолобую самку, которая лежала в грязи, свернувшись клубком, и дрожала, а моча стекала вниз по её ногам.

В деревне полным ходом шли приготовления к охоте.

В отличие от уродливых трущоб костолобых, деревня представляла собой организованную сеть куполообразных хижин. Каждая хижина была построена на каркасе из стволов молодых елей, которые принесли из лесов к югу отсюда. Кожа и тундровый дёрн были уложены поверх каркаса, и в стенах были прорезаны дверной проём, окна и отверстие дымохода. Полы хижин были выложены, насколько возможно, булыжниками из русла реки. Даже некоторые места на улице между хижинами были выложены камнем, что защищало людей от риска утонуть в грязи мягкого тундрового суглинка.

Каждая хижина была обложена слоем огромных костей мамонта или рогов большерогого оленя. Эти щиты должны были помочь хижинам выдержать жестокие зимние ветры и получить защиту от животных: животные знали, что люди брали их жизни только тогда, когда им было нужно, и в свою очередь передавали свою мощь жилищам людей.

Вокруг этих костяных хижин стоял гул работы и предвкушения предстоящих событий.

Высокая охотница — Олит, тётя Яхны — чинила тонкой костяной иглой штаны из оленьей шкуры. Другие собрались на небольшой площадке, отведённой под хозяйственные работы, и делали сети и корзины, зазубренные гарпуны из кости и бивня, а ткачи работали на ткацких станках, делая ткань из растительных волокон. Значительная часть одежды, которую носили люди, была сделана из кожи животных ради тепла и долговечности, но были и роскошные изделия из ткани — юбки, ленты и сетки для волос, кушаки и пояса. Опыт в изготовлении верёвок, насчитывающий уже несколько десятков тысяч лет, поддерживался потребностью искать замену сухожилиям животных для связывания плотов и каноэ.

Все носили украшения — кулоны, ожерелья, нашитые на одежду бусины. И каждая открытая поверхность, каждый инструмент из кости, древесины, камня или бивня был украшен изображениями людей, птиц, растений и зверей: здесь были львы, шерстистые носороги, мамонт, северный олень, лошади, дикие быки, медведи, горные козлы, леопард, и даже сова. Изображения не были натуралистичными — животные скакали и вставали на дыбы, их ноги и головы иногда были нарисованы размытыми в движении; но они включали много точных деталей, подмеченных людьми, которые из поколения в поколение росли и знали животных, от которых так сильно зависели, так же близко, как знали друг друга.