Теодорих вздохнул.

— Она права, Аталарих. Отношения в нашем молодом обществе сильно напряжены.

Аталарих знал, это была правда. Новые варварские правители жили в соответствии со своими традиционными законами, которые они считали частью своей индивидуальности, тогда как их подданные цеплялись за римские законы, которые они со своей стороны рассматривали как свод универсальных правил. Споры по вопросу о различиях в стиле управления, порождённых этими двумя системами, были обычным делом. В то же время браки между их приверженцами запрещались. Хотя обе стороны были христианами, готы следовали учению Ария и были враждебно встречены своими преимущественно католическими подданными. И всё в том же духе.

Это было препятствием для ассимиляции, которую так успешно использовала Римская империя на протяжении многих веков — для ассимиляции, которая вела к стабильности и социальной долговечности. Если бы это место по-прежнему оставалось под римским управлением, то у Теодориха был бы превосходный шанс стать полноправным римским гражданином. Но сыновей Галлы готы никогда не приняли бы как равных, что навсегда исключало бы их вхождение во власть.

Аталарих серьёзно выслушал всё сказанное.

— Это трудно, но Гонорий учил меня, что ничто не продолжается долго, и что всё меняется в своё время. Возможно, эти барьеры, в конце концов, рухнут.

Теодорих кивнул.

— Я и сам полагаю, что это так. Я послал тебя учиться в римскую школу, а потом к Гонорию, — он захихикал. — Мой отец никогда бы не позволил себе такого. Он не верил в школы! Если сейчас ты научишься бояться учительской порки, то никогда не научишься смотреть без дрожи на меч или на копьё. По его меркам мы в первую очередь были воинами, а всем прочим — потом. Но в эти дни мы — это уже иное поколение.

— И лучше всего то, — добавила Галла, — что империя никогда не вернётся. Но я всерьёз полагаю, что однажды союз наших народов здесь и по всему континенту даст начало новой крови, новым силам и новому видению мира.

Аталарих вопросительно поднял брови. Что-то в её тоне, к несчастью, напомнило ему Папака, и он задал себе вопрос: что она пробовала всучить его дяде? Он сухо ответил:

— Но пока ещё наступят эти чудесные дни…

— Пока ещё я беспокоюсь за своих детей.

— Почему? Им угрожает опасность?

— По правде говоря, да, — ответила Галла, позволяя проявиться своему раздражению. — Ты слишком долго пробыл вдали отсюда, молодой человек, или же слишком плотно забил себе голову наставлениями Гонория.

— Были нападения, — сказал Теодорих. — Ущерб собственности, пожары, воровство.

— Они были направлены против римлян?

— Боюсь, что да, — вздохнул Теодорих. — Памятуя о том, как это было, я хотел бы сохранить всё лучшее, что было в империи — стабильность, мир, систему обучения, хотя бы свод законов. Но молодые ничего из этого не знают. Как и их предки, которые вели более простую жизнь на северных равнинах, они ненавидят всё, что знают об империи: владение землями, людьми и богатствами, которых они были лишены.

— И потому они желают наказать тех, кто остался, — сказал Аталарих.

Галла произнесла:

— Совершенно неважно, почему они так себя ведут. Важнее другое — что следует сделать, чтобы остановить их.

— Я создал народное ополчение. Беспорядки можно подавить, но они снова возникают в другом месте. Что нам нужно — так это долговременное решение проблемы. Мы должны восстановить равновесие, — Теодорих улыбнулся.