А скатившийся с волокуши Иван окунулся в ледяную воду. Холод вернул ему ощущение жизни, желание бороться за нее. Разгребая стынущими руками куски льда, Иван подплыл к большому обломку и, несколько раз сорвавшись, выбрался на него.

Гнавшиеся за русскими монголы уже скрылись под водой — ни криков предсмертных, ни плеска. Лишь чернели разводья, да слева по течению реки синел насупленный Мещерский лес.

…Жирные непуганые птицы головешками чернели на снегу. Они лениво отлетали прочь, недовольные вторжением людей в их страшные владения. Хрипло кричали, взмывая в печальное небо, сбивались в стаи и реяли в мрачном хороводе, утверждая разорение и смерть Рязани.

Медленно ступали кони ошеломленных, прибитых ужасом и великой печалью ратников Евпатия Коловрата.

От родного их города, уютной и доброй красавицы Рязани не осталось ничего. Огонь не пощадил ни толстых стен из неохватных сосен, ни ладных бревенчатых изб горожан, ни славных садов, ни княжьего терема. Над скорбным пепелищем, укутанным сейчас снежным саваном, высились лишь закоптелые стены некогда белых храмов: Успенского, Борисоглебского и Спаса. Только они, их остовы, и уцелели, внутри же все было загажено и разорено.

И не только черные стервятники с упоением предавались пиршеству на этом беспримерном могильнике. Одичалые собаки шныряли среди развалин с кусками мороженого мяса в зубах и злобно рычали, когда, кривясь от омерзения, ратники поднимали на них плети.

Евпатий Коловрат ехал в молчании. За ним следовало несколько ратников, которых он взял с собой, оставив отряд на подступах к бывшему городу…

Ямки от собачьих лап и крестики, оставленные птицами.

Чистая пелена снега, обугленные бревна, зияющие провалы.

Застывшие в крике, судорожно тянущиеся к небу сучья обгорелых яблонь, и само небо — равнодушное, серое, январское.

И никаких человеческих следов. Никаких.

Смерть и разрушение, казалось, безраздельно воцарились на рязанском пожарище, ничто не обещало ратникам встретить уцелевших соплеменников. И колокольный звон, донесшийся вдруг от Бориса и Глеба, заставил всех вздрогнуть.

Удар, еще удар.

Звук был глухим и хриплым, как зов о помощи.

Против очищенной от снега и трупов паперти Борисоглебского собора стояли три бревна, связанные вершинами вместе. Между ними висел колокол, язык его раскачивал седобородый старик в оборванной одежде. Рядом стояли два немолодых рязанца и мещеряк. Они настороженно смотрели на подъезжающих всадников и не двигались с места.

Заметив Коловрата и его ратников, старик передал веревку от колокола товарищу, а сам пошел Евпатию навстречу.

Коловрат узнал Верилу и, спешившись, крепко обнял его.

— Как случилось, отец? Где люди? Неужто навеки погибла Рязань?

— Плачь, воевода, — сурово ответил Верила, — плачь, ежели слезы есть.

— Нет слез, отец, — сказал Евпатий. — Огонь в груди, только огонь! Готов умереть, отмщая! Никогда себе не прощу, что не был я здесь со всеми в гибельный час!

— Ты еще повоюешь, Евпатий, — тихо сказал Верила. — Людей мы спасли, не всех, правда. В лесу рязанцы, на том берегу Оки. Вот он, — Верила кивнул в сторону мещеряка, — вождь лесного племени, принял и укрыл своих соседей. Там ныне мы собираем всех, кто может носить оружие. Вот и в колокол бьем — может, кто уцелевший покажется… И тебя ждали, Коловрат. — В лесу, — прошептал Евпатий. — Люди в лесу…

Он хотел спросить про Чернаву, но осекся, решил, что не к месту будет вопрос.

— Сложили головы все князья, — говорил Верила, — но князь Олег Красный, весь израненный, сумел бежать из плена. Там же, в лесном городке он, бог даст — поправится…

Весь остаток короткого зимнего дня, пока ночь не закрыла от печального лика Ярилы великое злодейство, и весь другой день, который пришел на смену, ратники вместе с людьми Верилы и теми, кто откликнулся на зов колокола и вышел из убежища, убирали останки рязанцев со скорбной земли.