— Их лошади нам послужат, — шепнул сотник Иван Евпатию Коловрату. — А этих…

— Смерть за смерть! — тихо сказал Евпатий и медленно поднял тяжелый меч. — Вперед, рязанцы!

Дружина плотным кольцом окружила вражеский стан, кольцо сузилось, раздались крики, стоны, проклятья, предсмертные хрипы.

Иван стоял во втором, редком кольце. Едва удавалось кому из врагов уклониться от кары передовых дружинников, смерть все равно настигала его через сотню шагов.

Весь отряд был уничтожен.

Но дружинники из второго кольца допустили промашку. Двое молодых воинов, недавние пахари, увлеклись, кинулись в гущу схватки, покинув посты. В этом-то месте и сумел пройти незамеченным половец. Он крался ползком, а достигнув захваченных сотником лошадей, вскочил на одну и понесся прочь от побоища.

За ним хотели было отрядить погоню, но Коловрат остановил рязанцев.

— Пусть уходит, — сказал он. — Будет кому рассказать окаянному Бату-хану, что Рязанская земля не склонилась.

Единственным человеком, спасшимся от мести рязанцев в ту ночь, был половецкий хан Барчак.

Упала вековая сосна

Сотник все дни и ночи был в заботах. И новые избы в городке возникали, и водил Иван дружинников в лихие налеты на заспинные монгольские отряды, а потому для сынишки своего, спасенного из горящей Рязани, времени отцу не доставало.

И поручили смотреть за сыном сотника, маленьким Иваном, молодой мещерячке, дочери Верилова друга, вождя лесного племени. Женщина была она вдовая, мужа задрал медведь, и своих детей не имела. Вот и привязалась к мальчонке, души в нем не чаяла, обихаживала, как родного, и каждое утро водила к деду Вериле. Старик учил правнука грамоте, и еще торопился он обучить, чему успеет, Федота Малого.

Старик занимался с сыном сотника по утрам. Федот Малой, как имевший воинское обучение, показывал в эти часы не крещенным еще сражениями деревенским парням боевое уменье, затем сменял маленького Ивана. Верила готовил Федота Малого, грамотного и смышленого, дотошного в письме и науках, себе в преемники. А Коловрат хотел Федота оставить в дружине, да и сам Федот рвался в бой, желая мстить за пропавших без вести Параскеву и мать-родительницу. Но дело, которому учил юношу Верила, было куда как важнее, и с великим сожалением Коловрат отпустил Федота к старику…

Пока маленький Иван учился рисовать непонятные закорючки, молодая мещерячка устраивалась в уголке. Не искушенная в грамоте, она с интересом следила за уроком, с уважением и скрытым страхом поглядывала на русского мудреца, который знался — по ее непоколебимому убеждению — с духами воды и леса.

Верила отпускал восьмилетнего малыша с его пестуньей, когда приходил Федот.

В одну из первых встреч состоялся у них памятный разговор.

— Не раз и не два случалось, что сильный захватчик приносил смерть и разорение, — говорил Верила Федоту. — Но приходило время, и покоренный народ поднимался на пришельцев. Однако же многие на земле исчезли бесследно, не сумев выстоять в трудные годы, не сохранив языка, обычаев предков, духом упав… Потому и завещаю тебе, Федотушка, печься неустанно о нашем языке, сохранять его в книгах, которые ты поведешь, когда бог призовет меня к ответу…

— Умею я писать слова, дедушка, — размышлял Федот. — Но бывает так: напишешь слово и задумаешься над тем, почему оно такое, а не иное? Когда договорились люди, что небо будет означено словом «небо», а земля — «землей»?

Верила с любопытством помотрел на Малого.

— Вишь ты, — проговорил он, — куда тебя потянуло.