— Говори, — кивнул Глебу Бату-хан.

— Надо послать гонцов, — сказал Глеб, — чтобы те от имени Повелителя Вселенной обвинили рязанского воеводу в трусости.

— Как ты сказал?

— Надо обвинить Коловрата в трусости. Мол, может он нападать лишь на спящих и безоружных, а на честный бой не способен. Не стерпит он оскорблений, и тогда кто-нибудь из твоих батыров, Повелитель Вселенной, вызовет Коловрата на поединок.

— Я понял, — сказал, подумав, Бату-хан. — Хостоврул!

— Здесь я, Повелитель, — отозвался из толпы грубый голос и, расталкивая приближенных, вышел вперед здоровенный монгол, шурин Бату-хана.

— Ты бросишь вызов русскому воину, — сказал молодой монгол. — Согласен?

Хостоврул пожал литыми плечами.

— Согласен, — ответил он, и на плоском его лице зазмеилась улыбка. — Давно не развлекался.

— Сыбудай, — сказал Бату-хан. — Готовь посланцев к Коловрату, пусть сыщут непременно… Все идите прочь! А князю Глебу остаться…

Ярко светило солнце.

По обоим берегам Клязьмы стояли две рати. На левом, где раскинулась деревня Покров, стояло несметное монгольское войско, и сам Бату-хан расположился в походном шатре на возвышенье, чтоб получше разглядеть поединок шурина своего с Коловратом. На правом берегу, спиною к ближнему лесу, за которым шли губительные мшары вплоть до озера Светец, расположилась русская дружина.

Рязанцы сами выбрали это место. Особый расчет был у сотника Ивана. Правда, он отговаривал, как мог, Коловрата от поединка с монгольским богатырем, видел в сем какой-то подвох. Но убедить Евпатия не сумел, воевода вне себя был, когда назвали его трусом.

Иван в Коловрата верил, знал, что другого такого воина земля еще не родила. А какой слух пойдет по Руси об этом поединке! Только б не схитрили монголы…

Не знал Иван, что ловушку для них готовит русский, который знает повадки бывших своих земляков и уже заранее рассылает монгольские отряды, чтобы те могли отрезать рязанской дружине путь к лесу. А ведь именно в лес и в болота сотник Иван собирался заманить поганых насильников.

По указанию Сыбудая спешили китайские умельцы установить потаенно стенобитные орудия. Покривился Бату-хан, услыхав об этом, но спорить с одноглазым наставником не стал.

…Чист, незапятнан, не испещрен следами был снег, покрывший лед на реке Клязьме.

Завыли монгольские трубы.

— Пущай себе воют, — сказал Коловрат и повернулся к дружине. — Рязанцы! — крикнул он. — Наше слово коротко: смерть проклятой орде! Одолею я подлого монгола — все как один на врага! Погуляем всласть на бранном поле!

Знал Коловрат, что не сладить его дружине с монгольской тьмой, но не даром же держали совет — сам Евпатий, князь Олег и сотник Иван. Снова завыли трубы.

— Вишь, торопятся! — усмехнулся Коловрат. — На тот свет захотелось…

На лед Клязьмы выехал с гиканьем Хостоврул. И в тот же миг конь вынес Евпатия ему навстречу.

Он с маху пролетел мимо Хостоврула, тот не успел даже взмахнуть саблей. Коловрат развернул коня и стал сходиться с насторожившимся монголом, держа в правой руке меч и подергивая поводья так, что конь его слегка рыскал, создавая впечатление, будто хозяин не решается сойтись, трусит очертя голову броситься на противника.

Хостоврул привстал в седле, дико заверещал и рванулся вперед.

И вот они сшиблись.

Хостоврул резко посунулся вправо, изогнулся, рванул коня и оказался сбоку от Коловрата, к его левой руке, теперь рубить Евпатию было несподручно.