Первой не выдержала Анжи. Она громко, во всю пасть, зевнула и подошла к скульптору. Подняла любопытную рыжую голову, высунула длинный ярко-розовый язык и выразительно произнесла: «Ав».

– Собаки? – вопросительно поднял кустистые брови Ркацители. – Неожиданный ход. Надо подумать.

Он стоял посередине комнаты, высокий, крупный, седой, сам – живая скульптура, и напряженно размышлял.

– Да! – снова вскрикнул он. – Я скажу новое слово в прочтении русской истории! Петр Первый и Марфа Посадница. Символ нерушимого единства партии и народа.

– Какой партии, НДПР? – заинтересовался Хреновский.

– Молчи, невежа! – прогремел художник. – Марфа Посадница была представительницей одного из первых прообразов политических партий. Петр же, наш великий и могучий Петр, делал все для того, чтобы русский народ встал на одну ступень с образованными народами Европы.

– Слушай, Зураб, – нимало не смутился Хреновский. – А может, все-таки наоборот? Марфа, как женщина из народных глубин, пусть символизирует народ, а Петр – правящую партию. Мне кажется, такая трактовка в нынешней политической ситуации более уместна.

– Думаешь? – Ркацители пожевал сухими губами. – Пожалуй. А впрочем, – он снова пристально взглянул на застывших детей, – какая разница? Если народ и партия едины, кто из них кто – не так уж и важно.

– Гениально! – выдохнул восхищенный ЕВР.

– Да-да, – согласился скульптор, – конечно. – Его мысли, это видели все, парили уже не здесь. Их высокий полет вершился в неведомых, недоступных обычному сознанию далях и весях. – Бойль и Мариотт! Станиславский и Немирович-Данченко!

– Минин и Пожарский, – робко подсказала Ника.

– Именно! – внимательно посмотрел на нее Ркацители. – Марфа и Петр будут тоже стоять на Красной площади. И своим величием затмят эти уродливые, низкопробные фигуры!

– Постойте… – Ника, получившая нежданное одобрение, осмелела. – Но они же – дети! Они – маленькие!

– В этом и есть гениальность моей находки. – Мэтр снисходительно махнул рукой. – Кому нужны штампы? Кому нужны взрослые, отягощенные пороком лица? Нет, я вылеплю Петра и Марфу именно детьми, с чистым, невинным челом, на котором будет запечатлена вся их будущая великая судьба! Начнем прямо сейчас!

– Но у Петруши рука в лангетке… – робко вставил ЕВР. – А снимут лишь через неделю.

– Неважно! – Голос скульптора гремел, как духовой оркестр на параде. – Сломанная рука – тоже символ! Он означает, что с самого детства этот гигант мысли делал все своими руками! А Марфа, – он вперился немигающим взглядом в испуганную девочку, – Марфа должна быть со сломанной ногой!

– Зачем? – обмерла Ника.

– Милочка, – наставительно поднял палец мэтр, – искусство требует гармонии символов!

Марфа – это народ, и этот народ болен! Он не может идти семимильными шагами в правильном направлении, потому что его быстрые ноги сломала продажная чиновничье-олигархическая клика. – Ркацители трагически сжал губы, выдержал паузу. – Но народ выздоровеет! – вдруг оглушительно, точно сто военных оркестров, загремел он. – Кости срастутся! Он встанет на обе ноги. И тогда – держись, Россия! Тебя ждет великое будущее!

Хреновский смахнул скупую восторженную слезу. Похоже, из всех присутствующих он – единственный – в полной мере осознал величие замысла гениального Зураба.