От станции вдоль эшелона, спотыкаясь о концы шпал, заглядывая под вагоны и на тормозные площадки, шли два коротконогих полевых жандарма в касках. На груди у каждого белели сегменты металлических жандармских знаков, у обоих были длинные винтовки. Маленькие, почти квадратные жандармы казались близнецами. Гейнц вначале даже подумал, что у него двоится в глазах.

Но жандармов было двое, и они кого-то искали. Кого именно, унтер-офицер Корн знал достаточно точно. Искали его. Потому что вел жандармов друг его детства штабс- фельдфебель Арнульф Мария Финк! Он вытанцовывал впереди, блестящий, как новенький пфенниг, размахивал руками и что-то говорил, говорил, не умолкая ни на миг. А те — в чистеньких френчах, без единой орденской планки, даже без какой-нибудь затертой медальки на груди, зато в отглаженных штанах, надетых с напуском на короткие голенища начищенных сапог,— заглядывали под вагоны, совали туда свои тупые, безразличные морды и, казалось, были готовы вытащить оттуда и продать за щербатый грош даже своего родного отца.

Теперь Гейнц заметил, что у Арнульфа тоже тщательно отглажены штаны, и страх в нем уступил место неудержимой, лютой ненависти. Пусть бы сунулся этот Арнульф сюда со своими кривоногими друзьями! Гейнц показал бы им!.. Дамский браунинг на поясе у фельдфебеля и две пукалки у жандармов — чего они стоят против автомата? Теперь Гейнцу даже хотелось, чтобы Арнульф привел жандармов сюда. Он с радостью сжимал в руках автомат, и его сердце било вгрудь, как в боевой барабан. Когда-то Гейнц читал прекрасные стихи поэта, книги которого штурмовики потом жгли на площадях городов. Строки одного из этих стихотворений вспыхнули сейчас в памяти: «Бей в барабан и не бойся! Бей, бей в боевой барабан! Стучи, мое сердце, и не бойся!»

Его счастье, что с ним оружие. Пока в руках автомат, он свободен, он будет драться за свою свободу, за жизнь и честь. А потом погибнет. Ну и что ж: за честь отвечают головой!

— Он просто сумасшедший,— услышал Гейнц слова фельдфебеля.— Я абсолютно убежден, что он попробует удрать с фронта. Моя обязанность...

В чем состояла обязанность штабс-фельдфебеля Арнульфа Марии Финка, Гейнц не смог разобрать, потому что стенки его убежища задрожали и над станцией вдруг раскатился гром моторов. Самолеты, наверно, шли над самой землей. Гейнц припал к щелке: хотелось посмотреть на советские самолеты, но увидел он только Арнульфа и жандармов, которые поспешно полезли под вагон. А штурмовики, сделав круг над станцией, осыпали ее градом пуль, потом начали бросать бомбы, и Гейнц сразу забыл о жандармах и о фельдфебеле. Он только молил бога, чтобы бомба не попала в уборную. Когда-то, еще в сорок втором году, на его глазах был убит бомбой немецкий генерал, и убит не где-нибудь, а в уборной, на которой тоже было написано: «Нур фюр дойче».

Штурмовики исчезли через несколько минут. Они полетели дальше, и знак равенства, который пролег было между Гейнцем и жандармами, больше не существовал. Жандармы, кряхтя, вылезали из-под вагонов. Арнульф с недовольным видом разглядывал свои штаны, клетчатым платком тер колено.

— Пропали штаны,— услышал Гейнц его слова.— Новенькие!

Один из жандармов буркнул что-то. Другой посмотрел на свои штаны и тоже принялся тереть их рукавом френча, предварительно плюнув на обшлаг.

— Ну что, пошли? — сказал первый жандарм.

— Подожди... Какая жалость! Видишь, как я их обработал...— проговорил Арнульф.

Гейнцу снова захотелось сыпануть по ним из автомата. Испугавшись самого себя, он поскорей поставил автомат на предохранитель.

Наконец они двинулись. Снова зацокали, удаляясь, подковки, защебетал фельдфебель. А в Гейнце все кричало от радости и счастья: «Живой! Живой!..»

Теперь надо было ждать темноты. Сидеть здесь, пока не тронется эшелон, и только тогда, уже на ходу, прыгать на тормозную площадку одной из двух гондол и ехать, ехать через всю Германию — до самого Рейна.