Пан Дулькевич прятал глаза. У него не было особых оснований целоваться с немцами. Пусть они хоть сто раз дезертиры. Тот фашист, что заманил их в западню с подхорунжим Марчиньским, тоже имел весьма и весьма мирный вид. Как это он пел: «Немецкий лес, немецкий лес, такого нет нигде на свете...» А потом? Сорок три минуты— и ни секунды больше! Может, папа римский виноват в унижении пана Дулькевича, а не эти типы с большой дороги?

Итальянец, чех и англичанин, которых всего лишь несколько дней тому назад расстреливали соотечественники Гейнца Корна, тоже не спешили с принятием в свое общество жилистого немца.

Один лишь мосье Риго равнодушно хлестал себя веткой по штанине, которая до сих пор еще сохраняла отглаженный рубчик. Гейнц Корн невольно засмотрелся на этот рубчик. Он припомнил станцию Шештокай и фельдфебеля Арнульфа Финка в отглаженных штанах. Неужели и здесь могут быть пижоны?

— Друзья,— нарушил короткое молчание Михаил,— я понимаю ваши чувства. Месяц назад я тоже, наверно, не отважился бы подать руку немецкому солдату, хоть и такому, который порвал с фашизмом. Этот месяц меня многому научил. В немецких лесах, далеко от линии фронта, собрались мы, группа людей самых разных национальностей. У всех нас разные языки, разные взгляды на жизнь, разные вкусы. Но зато общая цель: бороться против фашизма, против войны. Гейнц Корн не хочет войны. И его хотят за это убить. Разве после этого мы не имеем права назвать Гейнца Корна своим товарищем? Разве он не имеет права идти вместе с нами?

— Вы говорите, как министр пропаганды,— саркастически усмехнулся пан Дулькевич.

— Вы хотите возразить, пан майор? — быстро спросил Михаил.

— Пусть скажут свое мнение другие,— уклонился от прямого ответа поляк.— Генрих Дулькевич — либерал и выше всего ставит свободу собственной мысли.

— Пан Дулькевич крутит там, где надо сказать прямо: этот парень наш, и пусть он идет туда, куда идем мы! — решительно проговорил американец.

— Мистер Честер, вы? — спросил Михаил.

— У нас военный отряд — голосование здесь ни к чему,— сказал тот.

— Господин Сливка?

— Пусть идет с нами.

— Синьор Бенедетти?

— Если бы знала об этом моя мама, она бы умерла.

— Мосье Риго, вы все еще воздерживаетесь?

— Война длинная, у меня есть время.

— Тогда позвольте приказать. Господин Корн, заберите у убитых оружие и документы. Если ваша родственница может помочь нам продуктами, будем весьма благодарны. Юджин, ты поможешь унтеру. Через полчаса отправляемся. Мосье Риго, вы и дальше остаетесь нашим проводником?

— Наверно, нет.

— Пойдем по компасу. До завтра спрячемся в горах. Потом выйдем к заводу шарикоподшипников. Надеюсь, вы сдержите свое обещание, мосье Риго?

— Я покажу вам завод,— француз хлестнул прутиком.— Покажу и посмотрю, что из этого получится.

«СИЛЬНЫЙ И МУЖЕСТВЕННЫЙ»

Среди прочих объявлений в «Кельнише рундшау» Рольфу Финку бросилось в глаза одно: «Страх перед бомбардировками вызывает в организме спазматические явления, опасные для здоровья. Только коньяки нашей фирмы устраняют это болезненное состояние».

— Идиоты! — буркнул Финк, откладывая газету.

Он только что вышел из ванны и теперь растирал свое посиневшее тело твердым, как терка, полотенцем. Привычка читать газеты после ванны появилась у Финка недавно. Раньше он вообще не заглядывал в них, а газетчиков считал пустобрехами и шантрапой. Теперь приходилось перечитывать ежедневные выпуски: новостей было много, они наплывали с пугающей, катастрофической быстротой.