— Нет, вы буквально закрываете передо мной все двери, — сказала Эрика.

— Еще одно…

— Да?

— Не очень-то доверяйте этому господину Дантесу.

Она, казалось, пребывала в некотором недоумении.

— Что вы хотите этим сказать?

Врач задумался, подбирая слова.

— У этого человека слишком богатое воображение.

— Вы его тоже наблюдаете?

— Да нет, что вы. Иначе я и не упомянул бы об этом. Я встретил его у знакомых…

Узнав об этом ошеломляющем и, можно сказать, скандальном предупреждении, Дантес, глубоко задетый, на долгие недели перестал видеться с Эрикой и даже думать о ней. Он с трудом представлял себя в этой роли «свенгали» новой марки, выставленного на всеобщее обозрение консилиумом психоаналитиков. Он едва удержался, чтобы не отправиться к Жарду и не потребовать у него объяснений. Допущение, что он мог распространять на Эрику вредное влияние, словом, заразить ее, — кажется, именно это вменялось ему в вину, — одному Богу известно, каким способом, было недопустимо. Жард, думается, обвинял его в том, что он задумал некий коварный план передачи, цель которого состояла в том, чтобы избавиться от собственных наваждений; и Дантес, таким образом, сплавлял их Эрике. Это было немыслимое обвинение. Он неспособен был повести себя подобным образом, так беззастенчиво воспользоваться молодой женщиной, о которой он всегда думал с такой нежностью. Что касается его страхов, они ничем особенным не отличались. Кто же это сказал, что любой человек, достойный этого имени, всегда будет чувствовать свою вину по отношению к цивилизации и что именно по этому знаку распознается цивилизация?

Дантес встал, собираясь закурить. Было три часа утра. Стояла душная летняя ночь, какие бывают в августе во Флоренции. Он подошел к окну, отдернул занавески, с удовольствием подставив лицо воздушной волне, напитавшейся свежестью озера. Луна напоминала раздетую рыжеволосую прелестницу. В наплывающих кучевых облаках так и виделась пышная грудь, выпирающая из корсажа…

XXI

Она написала ему длинное и немного сумбурное письмо, в котором все, что смутно предчувствовала и никак не могла выразить словами, проявлялось в многоточиях и фразах, иссякавших на полуслове. Она получила встревоженный ответ, который очаровал ее своим тоном прямо-таки родительской заботы, плохо скрывавшим сдержанность и внутреннюю борьбу человека, придающего слишком большое значение своему возрасту, как все те, кто с трудом переживает собственное старение. Ее мать, ничего не ведавшая об этих тайных начинаниях, в которых уже спешили воплощаться ее паралитические мечтания, продолжала рассказывать ей о Дантесе, как заправский вор, расписывающий своему ученику места, которые тому предстояло в ближайшее время обчистить. Следовало, по ее словам, остерегаться ясности ума этого интригана, изощренного во всякого рода хитростях жизни. Для начала, он был еще способен соблазнять, и Эрика ни на секунду не должна была забывать, что он враг. К тому же он был карьеристом, который больше всего опасался скандалов и руководствовался в первую очередь собственными амбициями. Развод с последующей женитьбой на молодой женщине, которая была младше его на двадцать пять лет, на набережной д’Орсэ могли бы воспринять как недостаток рассудительности, легкомысленность, грозившую закрыть ему доступ к высшим постам и дальнейшему карьерному росту.