57.

– Минк Сноупс мучительно ищет подход к слову «они», которым он обозначает силы, приведшие его к трагедии. И в тюрьме он наконец смутно приходит к пониманию «их». «Они» – это богатые… Так все-таки что же хотел сказать финалом своего романа Уильям Фолкнер? – читаю я на зачетном коллоквиуме по зарубежной литературе.

Сюда допущены только лучшие. Те, кому Ендовицкая позволила подготовить доклады по анализу идейно-художественных особенностей романа «Особняк». Мне достался смысл финала романа. Вот я и надрываюсь над этим смыслом.

Нам, прошедшим этот коллоквиум, сдавать экзамен не нужно: Ендовицкая поставит нам «автоматы».

Солнечный вечер самого начала лета. Мы сидим кружком за несколькими составленными вместе партами, по очереди говорим о литературе и понимаем друг друга с полуслова. Нам интересно. Так, наверное, и должно быть на каждом коллоквиуме. Почему же мы дошли до этой гармонии только на самом последнем из них?

– Вот поэтому-то, наверное, так и ополчилась американская критика на этот роман, роман, который показывает не Америку рекламных проспектов, а Америку реальную – Америку Сноупсов! – заканчиваю я под одобрительный кивок Ендовицкой.

Мое выступление – последнее. Нам ставят «автоматы», и мы уходим в начало лета… За нами закрывается дверь в зарубежную литературу. Теперь, чтобы что-то в ней понять, нам придется биться в эту дверь головой. И не будет рядом умной Ендовицкой с заветным ключиком.

– Ступайте и постарайтесь исправиться, – напутствовала нас после одного из семинаров по Марку Твену Ендовицкая.

Исправимся ли, Любовь Сергеевна?

58.

Ендовицкая Любовь Сергеевна вела у нас весь грандиозный курс, объединенный скромным названием «зарубежная литература». Любовь Сергеевна могла бы жить и в 19, и в 14 веке… В любую эпоху нашлось бы для нее местечко в уголке библиотеки или скриптория, где она могла бы читать. А больше ей ничего и не нужно было. Она жила даже не литературой и даже не в литературе – она жила ради литературы.

Она пыталась защитить от наших варварских суждений Гомера и Еврипида, Петрарку и Данте, Стендаля и Мопассана. Она пыталась их защитить, и пыталась сделать нас их защитниками. Но нет пророков в своем отечестве – трудно человеку понять сразу учителя своего.

Как поначалу ненавидели мы скрипучий голосок Любови Сергеевны. Как раздражали нас ее лекции и семинары. Как не хотелось нам читать пухлые старые тома каких-то древних греков и римлян, от одних корешков которых пахло глубокой сонной дремой.

Сама Любовь Сергеевна знала о литературе все. Не было на свете такой книги, которую бы она не прочла и, самое главное, не запомнила бы, о чем она и какое место занимает в мировой культуре. Любовь Сергеевна, Вы мой «номер первый» среди учителей…

59.

17 сентября 1990 года. Пятый курс.

– Вы должны провести не менее двенадцати уроков по литературе, два урока внеклассного чтения, четыре урока по русскому языку, две лекции по литературе… – отправляет нас на очередную педпрактику Пантелеева.

– Людмила Тимофеевна, нам же всего год осталось учиться, – не выдерживает Марина Долгирева на задней парте.

– Вы должны справиться с этим за шесть недель, – уверенным тоном, внушающим оптимизм, заявляет Пантелеева.

Школа № 10, 9-В класс. Тут суждено мне сложить голову свою. Или нет?

Я рассказываю девятиклассникам про «Плот «Медузы» Жерико, читаю им лекцию по «Валтасарову пиру» (Библия, Байрон, Гейне) и ухожу с практики, как мне кажется, не прорастив доброго зерна в их злобных душах.