45.

«Каждому возрасту… и каждому званию подобают свои развлечения – от погремушки до обсуждения философских вопросов», – писал Генри Филдинг. Эдик был старше нас всех. Поэтому на моей памяти он занимался исключительно философией.

Однажды нас послали на овощебазу. И наш четвертый курс дружно туда не явился. Явился туда один Эдик, и его за нас сильно отругали. Потому что решили, что он – наш преподаватель.

Как-то Эдик лежал в больнице и, естественно, читал что-то для души. Когда он закончил Кафку и перешел к Прусту, кто-то из изнывающих от скуки собратьев по несчастью попросил у него первую книжку. Спустя несколько минут он вернул ее с благодарностью. Да, я не знаю, чего у нас сейчас несут с базара (скорее всего, Некрасов был бы недоволен), но Кафку можно смело оставлять в больничной палате на тумбочке. А Фрейда или Эразма Роттердамского, я думаю, можно даже оставить на половичке под дверью квартиры…

Эдик был немножко полноватым, немножко неуклюжим, совсем не богато одетым человеком, общающимся с Кантом, Ницше и Фрейдом. Когда он пошел преподавать, то отменил на своих уроках все учебники. И знаете, может быть, он имел на это право.

Когда мы расставались после окончания института, Эдик стал учить латынь.

– Это самый нужный язык для философии, – сказал он мне…

46.

Атеизм… Не верить в бога учила нас Бушуева. Она нас к нему прямо-таки ревновала. Думаю, однако, что у них с богом были разные весовые категории. А потому вся ее ревность выглядела нелепо.

– Боже мой, как душно в этом кабинете! – восклицает Марина на входе в аудиторию.

– Что за пропаганда религии? – принюхивается, прядая ушами и ноздрями, Бушуева.

Сейчас она, говорят, ведет основы религии. И на этом поприще, на мой взгляд, стала гораздо опаснее.

47.

Самородов. Это прыщавое дитя пришло к нам преподавать этику и эстетику сразу после окончания философского факультета Ленинградского университета. Осторожно, бочком пробиралось оно по коридорам института, тихонько кивая на бурные «здрасьте» студенток…

Самородову не повезло с Эдиком Пигаревым. Может быть, ему в университете надо было взять «академку», чтобы разойтись с Эдиком в гулких коридорах института? Эдик с энергией бультерьера набрасывался на Самородова на каждом семинаре. Эдик был старше и опытнее. А Самородов – более образован. В общем, кровь лилась ручьями…

48.

«Каждый писатель пишет самого себя – он присутствует в каждом своем произведении…» – диктует нам Пантелеева на очередной лекции по методике преподавания литературы.

Методика – предмет важный, но абсолютно бесполезный. Он похож на короля при конституционной монархии: раз есть монархия – должен быть и король, но что с ним делать – никто не знает.

Методика – король педагогических предметов, венец творения… Жалко только, что методисты давно не видели детей…

49.

Мы сидим на стилистике русского языка у Эдуарда Борисовича Жижова…

– Хорошая у тебя, Марина, фамилия… – задумчиво говорит Жижов Маринке Грибовой, – закусочная…

50.

Дореволюционные рассказы Серафимовича!

Именно это вытягиваю я на экзамене по русской литературе 20 века. Лявданский дает нам Есенина и Пастернака, Сологуба и Андреева, Блока и Горького… Я таскаюсь на все семинары и что-то читаю дома.