— Себастьян, — решительно заговорила она, — я обращаюсь к тебе не как к возлюбленному — я хочу говорить с судьей… Я намерена сообщить тебе нечто крайне важное. Ты должен выслушать меня…

Но Себастьян не хотел ничего слушать.

— Амели, — взмолился он, — не говори загадками и не пытайся меня раздваивать… То, что можно рассказать возлюбленному, судье порой лучше не знать…

— Неважно, — глухо промолвила Амели, — ты должен знать все… все, что я думаю, на что уповаю… что оплакиваю… на что надеюсь… Ровно восемнадцать месяцев назад на лионском направлении произошло железнодорожное крушение… Мой муж и мой ребенок — наш ребенок — ехали в том самом поезде. Катастрофа была ужасной — мертвые, пропавшие без вести, раненые, в числе последних был и мой сын, мой малыш Юбер… Вернувшись домой, Поль Дро посмел сказать мне, что мой ребенок умер.

— Ваш ребенок? — прервал ее судья: странное дело, только эта мелочь и взволновала его в рассказе Амели. — А почему не сказал он… наш ребенок?

— Поль Дро ведь был в курсе дела, — не замедлила с ответом Амели, — он знал, что у меня был любовник, что я беременна, и все-таки женился на мне.

С горькой усмешкой она добавила:

— Это презренное ничтожество Поль Дро был тогда беден, а я богата — вот вам и благородство…

Признание молодой женщины испугало судью, он эгоистично осведомился:

— Муж знал имя вашего любовника, отца ребенка? Известно ему мое имя?

Амели сдержанно пожала плечами:

— Ему ни к чему это знать… да и что ему до этого!.. Поначалу я поверила мужу, — продолжила она прерванный рассказ, — и стала оплакивать ужасную смерть сына, а потом призадумалась. Вся эта история показалась мне немыслимой, неправдоподобной, и я пустилась в розыски — увы! — ничего не давшие; надо сказать, что временами муж вел себя весьма загадочно.

Тон, каким были сказаны последние слова, не на шутку встревожил судью.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

Амели подошла к самому главному; она огляделась вокруг и убедилась, что их никто не подслушивает.

— У меня создалось впечатление, — вымолвила она, — что муж сам похитил моего ребенка; по-моему, Юбера держат в заточении.

Все больше оживляясь, Амели выстроила перед судьей целую драму, она уверяла его, будто у мужа были все основания так поступить: он надеялся в один прекрасный день свести с женой счеты и, пообещав ей вернуть сына, заставить принять все его условия.

Себастьян, похоже, не поверил ни одному ее слову; слушая, как она обвиняет мужа, будто тот намеренно распустил слух, что ребенок умер, он с улыбкой пожал плечами, только лицо его стало еще бледнее.

Судья был так взволнован, что казалось еще секунда — и он не выдержит, о чем-то проговорится, сделает какое-то заявление или даже признание.

До этого момента ничто в рассказе Амели не нарушало его спокойствия, а ведь она немало порассказала такого, что заинтриговало бы и самых равнодушных.

Впервые Себастьяну Перрону говорили о ребенке, который был плотью его и кровью. Неужели не растревожило его известие, что у него есть сын… что мальчика зовут Юбер? Неужели не сжалось, не затрепетало от боли его сердце, когда мать сообщила ему, что ребенка больше нет?.. Неужели не обеспокоили его тяжкие обвинения Амели, которая утверждала, что Поль Дро держит ребенка в заточении?..

А именно так оно и было: рассказ Амели ничуть не удивил судью, не произвел на него ни малейшего впечатления.