Марш откинулся на стуле и разглядывал молодого человека, когда тот писал свое заявление. Лицо без резких черт. Розовая и нежная, как у младенца, кожа, прыщавая вокруг рта, белесый пушок над верхней губой. Марш сомневался, бреется ли он.

— Почему вы бегаете в одиночку?

Йост передал бумагу с заявлением:

— Это дает мне возможность думать. Хорошо раз в день побыть одному. В казарме нечасто остаешься один.

— Давно курсантом?

— Три месяца.

— Нравится?

— Да как же! — Йост отвернулся к окну. — Только начал учиться в Геттингенском университете, а тут призвали в армию. Скажем, это был не самый счастливый день в моей жизни.

— Что изучали?

— Литературу.

— Немецкую?

— А какую же еще? — Йост слабо улыбнулся. — Надеюсь вернуться в университет, когда отслужу свои три года. Хочу стать учителем, писателем. Только не солдатом.

Марш возразил:

— Если ты так уж не любишь военных, тогда что тебе делать в СС?

Ответ ему был известен заранее.

— Это все отец. Он с самого начала состоял в отряде личных знаменосцев Адольфа Гитлера. Знаете, что бывает в этих случаях? Я его единственный сын.

— Должно быть, до чертиков не нравится.

Йост пожал плечами:

— Переживу. И мне сказали — разумеется, неофициально, — что на фронт не пошлют. В офицерской школе в Бад-Тольце нужен ассистент, читать курс о вырождении американской литературы. Это похоже на мой предмет. Вырождение. — Он осмелился еще раз улыбнуться. — Может быть, стану специалистом в этой области.

Марш засмеялся и снова взглянул на заявление. В нем что-то было не так, и теперь он это увидел.

— Не сомневаюсь, что станешь. — Он отложил заявление и встал из-за стола. — Желаю успехов в учебе.

— Разрешите идти?

— Конечно.

Йост облегченно поднялся на ноги. Марш взялся за ручку двери:

— Еще один вопрос. — Он повернулся и пристально поглядел в глаза курсанта СС. — Почему ты мне лжешь?

У Йоста дернулась голова.

— Что?..

— Ты утверждаешь, что покинул казарму в пять тридцать. Вызвал полицию в пять минут седьмого. Шваненвердер находится в трех километрах от казарм. Ты в хорошей форме — бегаешь каждый день. Под таким дождем лениться не станешь. Если ты неожиданно не захромал, то должен был прибежать к озеру задолго до шести. Итак, в твоем заявлении не упоминается — сколько это будет? — о двадцати минутах из тридцати пяти. Что ты делал, Йост?

Юноша был потрясен.

— Возможно, я позже вышел из казармы. Или, может быть, сначала сделал пару кругов по беговой дорожке…

— Может быть, может быть… — грустно покачал головой Марш. — Эти факты можно проверить, и я предупреждаю: тебе придется туго, если я докопаюсь до правды и предъявлю ее тебе. Ты гомосексуалист, не так ли?

— Герр штурмбаннфюрер! Ради бога…

Марш положил руки Йосту на плечи:

— Мне наплевать. Возможно, ты каждое утро бегаешь в одиночку, чтобы встретиться в Грюневальде минут на двадцать с каким-нибудь парнем. Это твое дело. Для меня это не преступление. Я интересуюсь исключительно мертвым телом. Ты что-нибудь видел? Что ты все-таки делал?

Йост затряс головой:

— Ничего. Клянусь вам.

Большие светлые глаза наполнились слезами.

— Прекрасно, — отпустил его Марш. — Подожди внизу. Я договорюсь, чтобы тебя отвезли в Шлахтензее.