К югу, над крышами, Граф увидел британские самолёты — снова четыре — они шли с моря, почти в вертикальном пике. Вой двигателей высокого давления прорезал все остальные звуки. Сквозь облака прорисовывались сверкающие линии трассирующих снарядов. Выше над Ябо появились ещё несколько самолётов. Это выглядело странно отстранённо и почти безобидно, как будто мухи кружат в воздухе. Взрывы бомб сотрясали воздух, перебивая даже зенитную артиллерию. Окна гостиницы дрожали. Граф снова поймал себя на том, что считает взрывы. Восемь.

— Нам не стоит идти в укрытие? — спросил Бивак.

— Не нужно, — ответил Хубер. — Они уже сбросили бомбы.

— А откуда такая уверенность, что больше не будет?

— Потому что они работают группами по четыре, и ясно, что цель — пусковые площадки. Город им не интересен — иначе бы уже бомбили. Но, разумеется, можете спуститься в подвал, если хотите, мой дорогой штурмшарфюрер. А я — в кабинет.

Полковник повернулся и пошёл в отель. За ним — Дрекслер и ухмыляющийся Кляйн. Немного поколебавшись, последовал и Бивак. Граф задержался на тротуаре. Он всё ещё слышал гул самолётов, хотя их уже не было видно. Зенитки стреляли всё реже. Мысли вновь вернулись к Фемке и её жалким обломкам ракеты. Едва ли она была причастна к налёту. Но что он знал? Может, Сопротивление передавало сведения британцам? Он ощутил внезапную тревогу — и соучастие.

Кабинет Хубера находился на первом этаже, в глубине отеля. Когда Граф вошёл, полковник уже сидел за столом и говорил по телефону. На стене позади него висела фотография фюрера в сером мундире, с руками, скрещёнными на груди, и тяжёлым взглядом в сторону. Граф не помнил, чтобы видел её раньше — возможно, повесили ради Бивака. Дрекслер тоже говорил по телефону, за угловым столом. Несколько младших офицеров вышли из убежища. Бивак стоял у большой карты Гааги с отмеченными позициями пусковых площадок полка: зелёные булавки — старые места, красные — действующие. Карта охватывала участок от Хук-ван-Холланд и Лусдёйне на западе до Схевенингена, леса Хаагсе-Бос и Вассенара — более двадцати километров вдоль побережья.

— Да, да, — говорил Хубер. — Понял. Хорошо. Свяжитесь со мной, как только будет больше информации. — Он повесил трубку и подошёл к карте. — Похоже, нам снова повезло. Зайдель говорит, бомбы попали вот сюда, в лес у Дёйнрелла. — Он ткнул пальцем. — Это примерно в километре от наших позиций. Что за чёрт, чем они занимаются?

— Разве не ясно? — сказал Бивак. — Они получают разведданные от местного населения.

— Ну, если получают, то очень плохие. Мы никогда не запускали из Дёйнрелла.

Дрекслер положил трубку:

— Один из наших патрулей СС подобрал в лесу мальчишку. Говорит, сын фермера. Везут его на допрос.

Хубер усмехнулся:

— Вы думаете, это он? Сын фермера? Не похоже.

— Он был в охраняемой зоне.

Телефон на столе полковника зазвонил. Один из штабных офицеров быстро поднял трубку. Послушал, затем встал по стойке:

— Да, господин группенфюрер. Сейчас соединю. — Он протянул трубку Хуберу. — Это группенфюрер Каммлер, полковник.

Температура в комнате, казалось, резко упала. Хубер взглянул на трубку, как на гранату с выдернутой чекой. Он одёрнул вниз подол кителя, подошёл к столу и сел. Взял трубку и прикрыл ладонью микрофон…

— Прошу всех выйти, — сказал Хубер.

Они бродили по вестибюлю. Кляйн плюхнулся в кресло и закурил. Граф занял соседнее. Он не был уверен, зачем вообще остался. Два эсэсовца отошли в угол и тихо разговаривали между собой.

— Как ты думаешь, что всё это значит? — спросил Граф.

Он знал Кляйна не так хорошо, как остальных, но тип был узнаваем: техник, чувствующий себя с моторами лучше, чем с людьми.