- Ты ни за что не переедешь отсюда. Ради меня, - сказала Сцилла с такой решимостью, которой я у нее даже не предполагал. - Ты мне нужен здесь. Если я не смогу говорить с тобой, останутся одни слезы. Особенно по вечерам. День проходит в заботах о детях и по хозяйству, и я как-то держусь, но когда подходит ночь… - На ее внезапно осунувшемся лице я прочел всю дикую, раздирающую боль утраты, после которой минуло всего четыре дня.

- Пусть говорят, что им вздумается, - сказала она сквозь подступающие слезы. - Мне нужно, чтобы ты был здесь. Пожалуйста, пожалуйста, не уезжай.

- Я останусь, - сказал я. - Не волнуйся. Я останусь до тех пор, пока я буду тебе нужен. Но ты должна обещать, что скажешь мне, как только почувствуешь, что можешь обойтись без меня.

Она вытерла глаза и улыбнулась.

- То есть когда я начну заботиться о своей репутации? Обещаю.

В этот день я проехал почти триста миль, не считая того, что участвовал в двух скачках. Я устал. Мы рано разошлись по своим спальням. Сцилла обещала принять снотворное.

Но в два часа ночи она открыла дверь моей спальни. Я сразу проснулся. Она подошла, зажгла лампу на ночном столике и села на мою постель.

Она выглядела до смешного юной и беспомощной.

На ней была ночная рубашка до колен, бледно-голубая, из прозрачного шифона, сквозь который просвечивали ее худенькое тело и маленькие круглые груди.

Я приподнялся на локте и провел рукой по голове, приглаживая волосы.

- Не могу заснуть, - сказала она.

- Ты приняла пилюли?

Но я мог сам ответить на этот вопрос. Ее глаза были затуманены, и, если б она была в ясном сознании, она ни за что не пришла бы ко мне в комнату в таком виде.

- Пилюли я приняла. Я от них стала как пьяная, но все равно не сплю. Я приняла еще одну, лишнюю… - Ее голос был невнятным и сонным. - Поговори со мной, - сказала она, - может быть, я захочу спать. Когда я совсем одна, я лежу и думаю о Билле… Расскажи мне о Пламптоне… Ты говорил, что скакал на какой-то другой лошади… Расскажи, пожалуйста…

Тогда я сел в постели, набросил ей на плечи покрывало и стал рассказывать о подарке, который получила Кэт к дню рождения от дяди Джорджа. А сам в это время думал о том, как часто я рассказывал Полли, Генри и Уильяму всякие вечерние сказки. Но через некоторое время я заметил, что Спилла не слушает меня, и медленные, тяжелые слезы падают ей на руки.

- Наверное, ты думаешь, какая я непроходимая дура, что столько плачу, - сказала она. - Но я ничего не могу с собой поделать.

Она бессильно легла рядом со мной, положив голову на мою подушку. Я взглянул на ее красивое, милое лицо, на слезы, которые струились мимо ее ушей и скрывались в ее пушистых, темных волосах, и тихонько поцеловал ее в лоб. Ее тело два раза вздрогнуло от тяжелых рыданий. Я лег и подложил ей руку под голову. Она повернулась ко мне, прижалась, отчаянно обняла меня, медленно всхлипывая в своем страшном, глубоком горе.

И наконец снотворное подействовало. Ее тело расслабилось, дыхание стало неслышным, ее рука согнулась на моей пижаме. Она лежала поверх моего одеяла, а февральская ночь была холодная. Свободной рукой я осторожно вытащил из-под нее одеяло и накинул на нее. Потом я закутал ей плечи покрывалом. Я выключил свет и лежал в темноте, тихонько баюкая ее, пока она не заснула крепким сном.

Я улыбнулся, подумав, какое лицо было бы у инспектора Лоджа, если б он увидел нас в эту минуту. И я подумал еще, что не удовлетворился бы ролью просто товарища, если б в моих объятиях была не Сцилла, а Кэт.

В течение ночи Сцилла несколько раз принималась беспокойно двигаться, бормоча какую-то бессмыслицу, и успокаиваясь каждый раз, когда я поглаживал рукой ее волосы. Ближе к утру она совсем затихла. Я встал, завернул ее в покрывало и отнес в ее собственную постель. Я знал, что, если она проснется, она будет смущена и расстроена.