- Если молодую девушку слишком часто видят в обществе жокеев, это наносит вред ее репутации, - сказала она.

В одиннадцать часов, когда дядя Джордж, запер дверь кабинета, где хранилась его коллекция, и когда тетя Дэб выпила на ночь снотворное, Кэт и я вышли из дому, чтобы завести ее машину в гараж. В спешке перед обедом мы оставили ее на подъездной аллее.

Огни дома, хотя и затемненные занавесями, все же делали сумрак ночи прозрачным, и я видел лицо Кэт, шедшей рядом со мной.

Я открыл перед ней дверцу машины, но она медлила садиться в нее.

- Они стареют, - грустно сказала она, - а я не знаю, что я буду делать без них.

- Ну, они проживут еще много лет, - отозвался я.

- Надеюсь. Тетя Дэб выглядит иногда очень усталой, а дядя Джордж еще недавно был несравненно бодрее. Он чем-то озабочен… Боюсь, что это из-за сердца тети Дэб, хотя они и не говорят мне. Они никогда не жалуются, когда болеют. - Она зябко передернула плечами.

Я обнял и поцеловал ее. Она улыбнулась.

- Вы добрый человек, Аллан.

Я не чувствовал себя добрым, во мне бушевали откровенные страсти пещерного человека. Мне хотелось усадить ее в машину и умчать в какое-нибудь глухое место среди меловых холмов Южной Англии. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы держать ее в объятиях, не сжимая слишком крепко.

- Я люблю вас, Кэт, - сказал я задыхаясь.

- Нет, нет, - прервала она. - Не говорите этого. Пожалуйста, не говорите! - Она провела пальчиком по моим бровям. Слабый свет окон отражался в ее глазах, устремленных на меня, ее тело нежно прижималось ко мне, голова откинулась назад.

- Почему не говорить?

- Потому что я не знаю… Я не уверена… Мне приятно, когда вы меня целуете, мне нравится быть с вами, Но любовь - это такое большое слово… Это слишком, слишком важная вещь. Я… я, может быть, еще не готова…

Так вот в чем было дело! Красавица Кэт, смелая, милая Кэт, оказывается, еще не пробудилась для любви! Она не сознавала, что в ней горит тот огонь, который я видел в каждом ее движении. Огонь этот с детства приглушался в ней старомодной теткой, и трудно было теперь дать ему разгореться, не смутив ее душевный покой.

- Любви научиться легко, - сказал я. - Надо только рискнуть. Надо решиться и перестать бояться, и вам сразу станет весело, и все запреты полетят к черту.

- Ну да, а потом я останусь брошенной с ребенком на руках, - возразила практичная Кэт.

- Мы можем сначала пожениться, - сказал я, улыбаясь ей.

- Нет, Аллан, дорогой, нет! Не сейчас. - И потом, почти шепотом:

- Простите меня…

Она села в машину и медленно повела ее за угол, к гаражу. Я пошел следом и помог ей запереть тяжелые двери гаража, после чего мы вернулись в дом. На крыльце она остановилась, сжала мою руку и нежно, как сестра, поцеловала меня.

Я не хотел этого. Я совсем не чувствовал себя братом.

Глава 8  

Во вторник начался дождь, холодный, секущий, бивший по раскрывающимся венчикам нарциссов и пятнавший нежные лепестки брызгами взбаламученной грязи. Дети пошли в школу в блестящих черных плащах, в капюшонах до бровей и высоких, до колен, резиновых сапогах. От Уильяма виднелся только его херувимский ротик со следами молока.

Сцилла и я провели день, разбирая одежду и личные вещи Билла. Она была гораздо спокойнее, чем я ожидал, и, казалось, примирилась с тем, что его нет и что надо продолжать жить без него. Никто из нас ни разу после случившегося не упоминал о ночи, которую она провела в моей постели, и я начал убеждаться, что она ничего не помнила, ее сознание было затуманено тогда горем и снотворным.

Мы разобрали вещи Билла по кучкам. Самая большая предназначалась для Генри и Уильяма, когда они вырастут, и в эту кучку Сцилла положила не только все запонки, но и две пары золотых часов, выходные костюмы и серый цилиндр.