Буквально после пары фраз, которой они обменялись с Владиславом Андреевичем, Миронов понял, что “пожарный случай” настал. Ничего конкретного Школьников ему не сказал, но назначил встречу через час, и тон у него при этом был такой, что Игорю Миронову даже не пришло в голову отказываться, ссылаясь на запарку. Он разогнал бунтующих сотрудников, спровадив самых заядлых качать права в кабинете у ответственного секретаря, придирчиво проинспектировал свою внешность перед большим зеркалом в умывальной комнате, сунул в рот подушечку жевательной резинки, чтобы отбить запах выпитого с Филатовым коньяка, и отбыл на встречу со своим, как это ни прискорбно, хозяином.

Вернулся он оттуда почти через три часа, сильно хмурясь и кусая губы, что всегда служило у него признаком свирепого расположения духа. Когда он пребывал в таком настроении, даже не отличавшийся излишним умом и чуткостью Александр Федорович Дергунов старательно обходил его десятой дорогой, а мелкая редакционная шушера веером разлеталась у него из-под ног, как застигнутые врасплох на теплой отмели мальки.

Плохое настроение Миронова объяснялось просто: впервые за два последних года ему дали понять, кто является хозяином газеты. Он знал это и раньше, поскольку продавал Школьникову контрольный пакет, находясь в здравом уме и твердой памяти. Он знал, что после долгих лет полной свободы снова нацепил себе на горло ошейник, но за два с лишним года хозяин ни разу не потянул за поводок, и Миронов постепенно привык к мысли, что так будет всегда.

Сегодня его дернули так, что едва не оторвали голову. Ощущение было не из приятных, и, вернувшись на работу, он совершил поступок, который потом долго не мог объяснить самому себе: грубо облаял Лидочку Маланьину, не успевшую вовремя убраться у него из-под ног. Совершив этот сомнительный подвиг, он гордо удалился к себе в кабинет, так грохнув дверью, что в коридоре рядом с косяком отвалился приличный кусок штукатурки.

– С-с-сволочь, – прошипел он, рухнув в кресло и трясущимися от ярости и унижения пальцами выковыривая из пачки сигарету. – С-с-сук-кин кот! Тварь толстомордая, коз-з-зел…

Он долго чиркал колесиком зажигалки, а потом еще дольше ловил прыгающим кончиком сигареты дрожащее голубоватое пламя. Когда сигарета наконец задымилась, он с лязгом захлопнул крышку зажигалки и швырнул ее на стол, разметав лежавшие там бумаги.

И тут, словно в ответ на его молитвы, в кабинет без стука ворвался Светлов.

– Я встретил в коридоре Лиду, – металлическим голосом произнес он прямо с порога. – Она плачет.

Миронов на секунду прикрыл глаза, глубоко затянулся сигаретой и с шипением выпустил дым сквозь стиснутые зубы. Приход Светлова, да еще нарывающегося на ссору, был настоящим подарком судьбы. Миронов когда-то неплохо боксировал, и сейчас он как никогда нуждался в ком-нибудь, кого можно было бы использовать в качестве боксерской груши – если не в буквальном смысле, то хотя бы в переносном.

– Какая чепуха, – сдавленным от злости голосом произнес он. – Наша Лида громко плачет… Поверь, она плакала бы гораздо громче.., черт, она бы выла, как сирена гражданской обороны, если бы знала, за кого собирается выйти замуж!

Светлов быстро оглянулся на дверь, проверяя, достаточно ли плотно она закрыта, и это невольное движение доставило Миронову массу удовольствия.

– Я тебя не понимаю, – гораздо тише, чем в начале, заявил Дмитрий.

– Брось, старик, ты меня отлично понимаешь, – отмахнулся Миронов. – То, что ты трус, простительно – в конце концов, не всем же быть героями! Но ты ведь даже не сказал мне, что произошло.