– Нет, это невозможно. Я в это не верю, – произнес он раздельно, стараясь придать этому “не верю” максимальную убедительность. И сам почувствовал – получилось плохо.

– Ты вообще ни во что не веришь, Адам. – Сами довольно улыбнулся. – “Не верю, не верю”, а потом садишься и проверяешь.

И с той же довольной миной исчез.

Адам перечитал принесенные статьи. На какое-то время ему показалось, что удалось забыть то, что он хотел забыть. Но нет – только показалось.

Тристан.

Адам случайно увидел это имя в телефоне Матьё. Действительно случайно, просто проходил мимо. Тут же пожалел, что заметил, и сразу решил – не буду спрашивать. И разумеется, спросил:

– А кто это – Тристан?

– А почему ты взялся проверять мой телефон?

Самый худший ответ из всех, что он мог ожидать. Семь букв и мелкая фотография в кружочке, он и лица не разглядел. И какое-то сообщение с идиотским смайликом в конце – сложенные в поцелуй ярко-красные губы.

Адам не взорвался, не убежал, хлопнув дверью. Замолчал. А Матьё даже попытки не сделал объясниться. Вместо этого обвинил Адама в немотивированной ревности и произнес довольно длинный монолог о свободе, который Адам зачем-то выслушал. О плотской верности, о духовной верности – весь этот бред для доверчивых юнцов.

Типичная болтовня. Адвокатская речь в защиту неверности, плод философских оправданий, отшлифованный двумя десятками поколений похотливых французских распутников.

Никакой уверенности, что Матьё спит с этим Тристаном. Он вообще ни разу не упомянул это имя, а у Адама не было никакого желания вымогать признание. Но даже мысль, что такое возможно, что Матьё считает, будто у него есть все права на измену, подкосила Адама. Лишь усилием воли он заставил себя дышать поглубже, чтобы не сорваться в истерику.

Даже сейчас – он вспоминал этот эпизод, и к горлу подступала тошнота. Сутки ничего не лезло в рот.

А все так прекрасно складывалось! Они почти не расставались. Говорили о будущем, планировали путешествия. Матьё опять рассказывал о своей бабушке в Марселе. Ее муж, рыбак, погиб – затянуло руку в лебедку и утащило в море… Мать Матьё, оказывается, умерла от коронавируса за неделю до первой вакцинации. Короче, они начали по-настоящему узнавать друг друга. Адам вспомнил, как принес заболевшему другу суп.

Матьё не нужен суп. Ему нужна свобода.

Он не слушал, что говорит Матьё, а если и слушал, то не придавал значения. Никто никем не владеет – Матьё прав. То, что Адам не понимает этой простой истины, и есть его главная иллюзия. Любовь нельзя разделить, ее можно только разрезать, и рана эта кровоточит.

Адам перебирал принесенные Сами статьи, мало что понимая. Глаза щипало, но он изо всех сил удерживал слезы. Он совершенно беспомощен, он не в силах управлять своими чувствами. Он готов на все, лишь бы не потерять Матьё. И Матьё не хочет, чтобы они расстались. Препятствие одно: Матьё не хочет, а пожалуй, и не может ничего обещать.

Но может ли существовать любовь на таких условиях?

Порвалась дней связующая нить… как мне обрывки их соединить? – вспомнил он Шекспира.

И Адаму вдруг до боли захотелось вернуться домой. В незамысловатую черно-белую среду, где хорошо – это то, что хорошо, плохо – то, что плохо. Простая, безыскусная мораль. В Америке, возможно, и не бывает таких бурных чувств, зато есть верность и достоинство.

Пропел телефон. Он посмотрел на дисплей и не стал нажимать кнопку ответа. Впервые за все это время.

* * *

Роберт в тончайшей серо-голубой, с жемчужным отливом сорочке и только что выглаженных брюках остановился у входной двери.