Юрий остановился. Уже, пожалуй, достаточно накланялся в сторону благодетеля, пора что-то и о деле сказать запорожцам, тем более что султан наверняка будет просматривать и утверждать грамоту Они уж, поди, и забыли Юраса. Но даже если это так, не следует писать этого. Наоборот, надо написать так, словно ты вчера лишь был там. Юрий умакнул поглубже перо, захватывая больше чернил и продолжил:

«...Когда я был в Запорожье, то вы мне обещали оказать любовь и желательство и вождём меня иметь, так теперь обещание исполните и отправляйте своих послов для переговоров со мною...»

Юрий поднял голову от письма, взглянул на султана, вновь уткнувшегося в книгу, несмело позвал:

   — Ваше величество... государь.

   — Что? — поднял голову султан.

   — А где я смогу принимать послов запорожских?

   — Послов? Гм... Зови их в Казыкермень. Там твоя ставка будет.

«Ну что ж, — подумал Хмельницкий, — вполне разумно. И от Сечи недалеко, и до Крыма рукой подать».

Дописав свой будущий адрес, Юрий с удовольствием и гордостью подписал грамоту: «Георгий Хмельницкий, князь малороссийский, вождь Войска Запорожского».

Султан прочёл грамоту, она ему понравилась.

   — Ну вот. Завтра в присутствии резидентов всех стран, в том числе и российского, торжественно провозглашу тебя князем малороссийским. А ты после этого можешь зачитать эту грамоту. Впрочем, нет, выступишь без бумажки.

   — А что я должен сказать?

   — Ну как что? Что царь и король обезглавили твою родину и что в этот нелёгкий час ты принимаешь управление и постараешься спасти её, то есть родину.

   — Хорошо, государь, постараюсь.

   — Вот и всё. Ступай, князь, отдыхай.

Юрий направился к выходу, но султан окликнул его:

   — А грамота-то, князь!

Хмельницкий вернулся за забытой на столе грамотой.

   — Завтра велю освободить из крепости запорожца. Пошлёшь его гонцом с этой грамотой.

   — Надо бы двух, государь. Мало ли...

   — Хорошо, освобожу двух.

Ещё третьи петухи не кричали, а уж к гетману явился новый посланец из Москвы — князь Иван Волконский. В душе чертыхаясь, Самойлович велел впустить раннего гостя в горницу и явился туда лишь в шароварах да в душегрейке, накинутой на ночную сорочку.

   — Что за спешка, князь? — зевнул зябко Самойлович.

   — Грамота от государя, гетман, — отвечал Волконский, подавая грамоту, свёрнутую трубочкой и опечатанную.

   — Поди, замёрз? — спросил гетман и кивнул на печку. — Вон голландка ещё не остыла, грейся.

   — Спасибо, — отвечал Волконский и, скинув шапку, подошёл к голландке, прижал закалевшие руки к тёплому боку печи.

Гетман сел за стол, ближе к свечам, читал грамоту долго и обстоятельно. А она и была длинной и обстоятельной.

   — Ну что ж, — заговорил наконец гетман, отложив грамоту. — То, что государь и патриарх указали, как я и просил, быть суду над преступниками, да ещё и день назначили — через три дня после Богоявленья, то хорошо. Очень хорошо. А то висело всё на ниточке: судить не судить, судить не судить. Теперь по крайней мере всё определённо. Судить.

   — А как насчёт Дорошенко? — спросил Волконский. — Там ведь и о Дорошенко писано.