— Но я бы на это никогда не пошёл.

   — Кто знает, Пётр Дорофеевич, не ручайся за то, что не случилось. Теперь последний к тебе вопрос: кто целовал тебе крест на верную службу?

   — И это известно? — удивился Дорошенко.

   — И это, Пётр Дорофеевич. Так кто же?

   — Крест мне целовал протопоп Лазарь Адамович и прислал мне его.

   — Где он? Крест где?

   — Он у меня.

   — Покажи его нам.

Во время допроса свидетелей сами подсудимые сидели ни живы ни мертвы от происходящего, ибо выяснялись такие подробности, которые, казалось, были у них за семью печатями. Особенно было тяжёлым обвинение в грядущем союзе с султаном. Рославец как человек военный понимал, что это пахнет смертным приговором, но утешать соузника не хотел, напротив, добивал как мог, шептал со злорадством:

   — Всё, поп, карачун пришёл.

А когда бывший генеральный писарь Карп Мокриев, вызванный свидетелем, тут же был посажен с ними рядом и объявлен обвиняемым, Рославец даже повеселел: «Нашему полку прибыло».

Где-то в глубине души он надеялся, что до смертного приговора не дойдёт, поскольку половина коллегии состояла из священников, а уж они-то не должны допустить до крайней меры. Ну кнут, ну ссылка, но не казнь же.

Однако приговор суда был суров: «...за готовившееся возмущение и призывание к бунту и новой разинщине означенные лица приговариваются к смертной казни через повешение».

После оглашения приговора с протопопом стало плохо, он повалился на пол, а Рославец, хотевший было его поддержать, не стал этого делать: то не моё дело. Пришлось караульным казакам тащить на себе сомлевшего попа в кутузку.

Не ожидал столь сурового приговора даже гетман, и когда к нему в канцелярию пришёл Домонтов, он сказал ему:

   — А ты не того, Иван, не хватил через край?

   — Вот и ты туда с попами, Иван Самойлович, они тоже заладили: «Шибко строго, ох шибко строго».

   — Как же ты их уломал?

   — А я им сказал, дадим им смерть, пусть злякаются как следует, а государь всё едино приговор отменит.

   — Ну, припугнуть-то их надо, кто спорит.

   — Эвон поп с перепугу в порты наложил, — усмехнулся генеральный судья. — А ты что, Иван Самойлович, не одобряешь? Тебя они убить собирались. А ты?

   — Что я? Я с судом спорить не стану, тем более всегда за него сам ратовал. А в том, что государь отменит казнь, я уверен более твоего. У Фёдора Алексеевича душа ангельская. И Дорошенко напрасно его стережётся.

На следующий день прискакал из Москвы гонец с грамотой государевой, в которой говорилось о помиловании преступников.

Генеральный судья, прочитав коллегии грамоту государеву, сказал:

   — Вот видите, я же вам говорил, что государь не даст смерти предать их. Зато теперь у нас есть возможность смягчить их участь. А если б сразу мягко осудили, они б, согласно государевой грамоты, вообще избежали бы наказания.

И было присуждено: Рославца держать за караулом, Адамовича отправить в Чернигов, где архиепископ сам изберёт ему меру наказания. Все понимали, что Баранович не пощадит врага своего. Карпа Мокриева выслать вон из Украины. Райча и Горленко со службы уволить, лишив званий, заставив сначала присягнуть, что в грядущем к злым умыслам приставать не станут.

Гетман мог быть вполне доволен результатами суда. Не он расправился с недругами, а закон.

И с тем же гонцом пришло от государя согласие с его доводами, что Дорошенко пока трогать не надо.