— Нужен подьячий, умеющий хорошо и красиво писать и чтобы разумел бы в чтении.

   — Эвон тот, что в углу сидит. Загляни-ка к нему в лист, може, подойдёт.

Соковнин неспешно прошёл в угол к русоволосому молодому подьячему, остановился у него за спиной. Подьячий затылком почуял интерес боярина к нему, заволновался, умакнул перо до дна чернильницы, перегрузил чернилем и ляпнул на лист кляксу.

   — Ах ты! — пробормотал виновато, схватив щепотку песку засыпал кляксу.

   — Что ж ты, парень, — с укоризной молвил Соковнин. — Так славно писал — и вот на тебе, ляпнул.

Подьячий вскочил, вытянулся в струнку, молвил виновато:

   — Прости, боярин. Взволновался я, никогда со мной такого не было, хошь у дьяка спроси.

   — Как тебя звать-то?

   — Никита, боярин.

   — Чей будешь?

   — Зотов. Никита Зотов Моисеев сын.

   — Так вот, Никита Моисеев сын, сейчас пойдёшь со мной к государю.

   — За што? Боярин... Я ж, — побледнел подьячий, — я ж как мышка. За што?

   — Дурак. Тебя на честь зовут.

Но до бледного подьячего и это плохо дошло.

   — Я ж не заслужил. За што?

   — Идём, Никита.

Зотов взглянул вопросительно на дьяка, велениям которого он на службе подчинялся и без его согласия шагу ступить не смел.

   — Ступай, Никита, — разрешил дьяк. — После урок докончишь... если воротишься.

Последние слова дьяка «если воротишься» совсем сбили с толку бедного Никиту: уж не на правёж ли ведут? А ну на казнь! И за что?

А между тем Соковнин уверенно шёл к Красному крыльцу, перед ним расступались толкавшиеся там дворянчики, служивые. Никита едва поспевал за ним. Соковнин ввёл его в переднюю, где по лавкам сидели все именитые люди, многие в высоких шапках, с бородами. А у Никиты только-только усишки начали пробиваться и бородёнка едва наметилась, реденькая какая-то, не борода, а срамота одна.

   — Садись здесь, — указал Соковнин Никите на край лавки. — Жди когда позовут.

Оробевший Никита сел на лавку столь осторожно, словно на печь раскалённую, по сторонам глядеть боялся. Уж больно именитые все сидят, на Никиту косятся с презрением: ишь, писцовая душа явился во дворец царский в портах драных, в кафтане вытертом, такого и на крыльцо пускать срамно, не то что в переднюю.

А меж тем в государевой комнате уже был Симеон Полоцкий, который ранее учил Фёдора, да и его покойного старшего брата Алексея, грамоте, латыни и даже переводам псалтыри.

   — Я, Самуил Емельянович, пробовал перевести стих сто тридцать второй, — говорил государь Полоцкому. — Постарался так перевести, чтоб было и понятно и складно, как вы меня учили.

   — Если не трудно, прочтите, Фёдор Алексеевич, — попросил Полоцкий.

Фёдор помолчал, сбираясь с духом, и, стараясь не смотреть на бояр, сидевших по лавкам, начал декламировать:

   — Как хорошо и как приятно жить братьям вместе! Это как драгоценный елей на голове, стекающий на бороду Аронову и на края одежды его. Как роса Ермонская, сходящая на горы Сионские. Ибо там заповедал Господь благословение и жизнь навеки.

Царь умолк, вопросительно взглянул на учителя. Бояре на лавках завздыхали одобрительно: ещё бы, государь наизусть читал, никуда не заглядывая.