— По-моему, неплохо, — сказал Полоцкий.

   — Как «неплохо», — возмутился Хованский. — Преотлично, государь! Выше всяких лицедеев.

Но государь не оценил рвения Тараруя и не взглянул в его сторону, спросил Полоцкого:

   — Может, сто сорок пятый псалом прочесть, Самуил Емельянович?

   — Вы и его перевели?

   — Да. Целиком.

   — Похвально, Фёдор Алексеевич. Прочтите.

   — Хвали, душа моя, Господа, — начал торжественно Фёдор, и в комнате воцарилась мёртвая тишина. — Буду восхвалять Господа, доколе жив, буду петь Богу моему, доколе есмь. Не надейтесь на князей, на сына человеческого, в котором нет спасения. Выходит дух его, и он возвращается в землю свою, в тот день исчезают все помышления его...

Словно окаменели бояре на лавках, столь торжественные словеса льются из царских уст. У старого Одоевского повисла и замерла капелька под носом, он утереть её не смеет, да и она падать не спешит, дабы не нарушить торжественности.

   — ...Творящего суд обиженным, дающего хлеб алчущим. Господь разрешает узников, Господь отверзает очи слепым, Господь восставляет согбенных, Господь любит праведных, Господь хранит пришельцев, поддерживающих сироту и вдову, а путь нечестивых извращает. Господь будет царствовать вовеки.

Фёдор окончил чтение, и опять взгляд его остановился на учителе.

   — Превосходно, Фёдор Алексеевич, перевели, поздравляю вас.

С тем Полоцкий шагнул к престолу, взял руку царя и тряхнул, как кому простому. Бояре обмерли от такой наглости: ещё бы, вместо того чтобы целовать царскую руку, этот монах трясёт её. У Тараруя уж и готовое на этот случай словцо ехидное на языке повисло, мол, что ж ты, чернец, с царской рукой вытворяешь? Но не успело оно вылететь, государь опередил:

   — Ну, спасибо, Самуил Емельянович, за науку. Прочёл я вашу книгу о складывании стихов. Очень понравилась. Хочу попробовать сам.

   — Но вы же вот перевели псалмы, очень даже прилично, Фёдор Алексеевич.

Государь видел ещё во время чтения псалмов, как в комнату бесшумно проник Соковнин, даже дверью не скрипнул, и тут спросил его:

   — Ну что, Фёдор Прокофьевич, добыл учителя?

   — Добыл, государь.

   — Где он?

   — Тут в передней дожидается.

   — Как зовут?

   — Никита Зотов, подьячий Поместного приказа. Пишет изрядно.

   — Родион Матвеевич, — обернулся царь к Стрешневу — Зови Никиту Зотова.

Стрешнев вышел в переднюю, громко спросил:

   — Кто здесь Никита Зотов?

   — Я, — вскочил с лавки подьячий.

   — К государю.

Обмер Никита, одеревенел весь, с места двинуться не может.

   — Оглох, что ли? К государю, — повторил Стрешнев. Видя, что подьячий и шагу сделать не может, подошёл, взял его за рукав, потянул за собой, и он пошёл покорно, смиренно, как бычок на закланье.

Очутившись перед государем, Никита пал на колени, ударился лбом об пол столь старательно, что рассмешил царя.

   — Ну довольно, довольно, Никита. Встань. Вот так. У тебя, говорят, Никита, почерк изрядный.

   — Стараюсь, государь.

   — Я хочу тебя учителем к своему брату Петру Алексеевичу определить.