— Фу-у-у...

   — Чего ты?

   — Устал, государь.

   — Ладно, отдохни. Поешь овса или сена.

Никита испугался, что царевич и вправду заставит жевать овёс или сено, но, оказалось, и овёс и сено, слава Богу, должны быть в воображении.

   — Ты жуй, жуй, — учил Пётр учителя. — Неужели не видел, как кони жуют?

   — Видел.

   — Вот и жуй.

Никита стал старательно жевать «сено», царевич, поглаживал его по голове, подбадривал:

   — Ешь, ешь, моя коняшка. А почему ты не ржёшь?

   — Так я же жую.

   — Всё равно, пожуй да поржи, поржёшь — на пожуй. Ну! Ты же конь.

   — Но как?

   — Как, как? Иго-го-го-го-о-о!

   — Иго-го-го-о-о, — заржал дворянин Никита Зотов.

За сим занятием и застал их слуга, принёсший ворох одежды.

   — Вот государыня Наталья Кирилловна прислала учителю переодеться.

Всё было новое — порты, сорочки и кафтан, изузоренный золотыми галунами, и даже нижнее бельё столь чистое, что Никита колебался: надевать или нет.

   — Надевай, чего там, — решительно приказал Пётр.

Пришлось учителю раздеться догола и обрядиться во всё новое и свежее. Заглянув в зеркало, не узнал Никита себя, важнючий боярин смотрел на него из зеркала.

   — Ну что ж, — сказал значительно Никита, оправляя кафтан. — Вернёмся к нашей азбуке.

   — Вернёмся! — вскричал царевич и с готовностью уселся за стол. — Чтоб ныне ж все буквы пройти.

   — Нет, Пётр Лексеич, сейчас мы займёмся написанием тех букв, которые узнали. Бери перо. Не так. Возьми вот так. Зажми в щепоти. Вот, молодец. Умакни в чернила. И пиши вот такую закорючку.

   — Это что, буква?

   — Нет. Это ножка от буквы «аз». Вот её научимся писать, тогда и дальше пойдём.

Мальчик, умакнув перо, склонился над бумагой, стараясь повторить ту фигуру, которую подписал на листе вверху учитель. От усердия он высунул кончик языка, и Никита, наблюдавший его со стороны, радовался: старательный отрок, на лету будет схватывать.

Сообщение из Стамбула о провозглашении Юрия Хмельницкого князем малороссийским встречено было в Москве с великим неудовольствием.

   — Скор, султан, скор, — сказал Апраксин Матвей Васильевич. — Шахматист изрядный. Не успели мы фигуру гетмана убрать, а он, на тебе, уж и князя выставил.

   — Там тот князь, — скривился в презрении Хованский. — Юраска Хмельниченко, поскрёбыш Богданов.

   — С этим поскрёбышем хлопот нам прибудет, — сказал Голицын. — А мы ещё и с Дорошенко до конца не разберёмся. Иван Волконский ездил — не привёз. Чего ждём-то? Когда он там шайку разбойников собьёт?

Князь взглянул на государя, сидевшего на своём месте в великой задумчивости, хотя все понимали, что вопрос голицынский ему адресовался.

   — Госуда-арь, — позвал Голицын. — Фёдор Алексе-евич!

   — A-а, —встрепенулся Фёдор, выходя из задумчивости.

   — Я говорю, надо Дорошенко в Москву везти, а то как бы нам беды какой не дождаться.

   — Надо бы.