— Ты что, намерен загнать их?

— Появилась такая мыслишка.

— На сколько же они примерно потянут? Тысяч на тридцать?

— Долларов? — уточнил я.

— Да, на них можно вволю попутешествовать. — Юрий, задумавшись, разгладил пальцами усы. — А не вляпаешься еще в одну беду, если станешь их продавать?

— На черном рынке-то? Да их там с руками оторвут.

— Уверен, что оторвут, — ответил он как-то неодобрительно.

— Что ты хочешь сказать?

— Да ничего особенного.

— Давай, давай, договаривай. Я же знаю тебя. Ты видишь здесь что-то предосудительное.

— Да, вижу. Мысль продать ордена на черном рынке коробит меня. На тебя такое не похоже. Они ведь принадлежат Чуркиной. Я думал, что ты…

— А я и не спорю. Они, разумеется, принадлежат ей и только ей.

— Тогда ты просто обязан вернуть их.

— Я и верну, разве я говорил, что не верну? Я сказал лишь, что они могли бы стать для меня билетом на поездку.

Когда я подошел к квартире Чуркиной, на коврике перед дверью лежала газета. На звонок никто не вышел, я вернулся в вестибюль и устроился там в одном из больших кожаных кресел, стоявших по углам. Забавно — теперь они казались мне меньше, чем тридцать лег назад, но пахли все так же. Этот старинный запах будил воспоминания о давно минувших днях; горькие воспоминания — как уводили в тюрьму отца, как плакала и билась в истерике мать, как нас выставили из обжитой квартиры и мы скитались по родственникам, как обрушились на нас гонения.

Весь во власти прошлого, я не сразу заметил, что тяжелая парадная дверь распахнулась и в вестибюль влетели дети. Я встрепенулся. Вслед за ребятишками появилась Таня Чуркина с элегантным, бледно-голубым пластиковым пакетом в руках. Увидев меня, она вспыхнула, глаза у нее загорелись, и мне не нужно было объяснять, что она прочитала очерк в «Правде».

— У меня неплохие новости для вас, Таня. — Я вскочил, надеясь приглушить ее негодование, пока оно не выплеснулось наружу.

— Вымогательство?! Так мой отец, выходит, шантажист?! — с возмущением воскликнула она, проходя мимо меня, не задерживаясь и торопя детей к лифту. — Это ваши неплохие новости?!

— Да не писал я тот очерк. — Она будто приросла к месту и повернулась ко мне. — Там и словечка моего нет.

— Но вы ведь зачинатель всей этой грязи, — возразила она, резко нажимая кнопку вызова лифта. — Вам же предложили добыть папины ордена. Вы…

— И я их достал, — выпалил я.

Она дернулась и недоверчиво глянула на меня.

— Они у меня с собой, — пояснил я, приподнимая чемоданчик.

— Ой, как же это чудесно! — Глаза у нее радостно вспыхнули.

Спустился лифт, громыхая дверьми, принял нас четверых. В квартире Татьяна тут же отправила детей в их комнату, взяла у меня пакет и присела за обеденный стол. Секунду-другую колебалась, потом высыпала ордена и медали на белую полированную поверхность. Тускло замерцало золото наград и разноцветье орденских лент. Татьяна взяла в руки один из орденов, разгладила ленточку и осторожно положила назад. Затем взяла еще один орден и его положила рядом, затем еще один…

— Припомните, не упоминал ли ваш отец фамилию Рабиноу?

Она отрицательно мотнула головой, сосредоточенно раскладывая ордена и медали в том порядке, в каком их прикрепляют к одежде.

— Как же насчет Рабиноу?

— Нет, не припоминаю. — Она быстро взглянула на меня, в глазах ее блеснула озабоченность.