Очевидно было, что эта черная масса, в которой отчетливо угадывались очертания человеческой фигуры, и была некогда человеком, только вот определить, мужчина это или женщина, молодой парень или взрослый мужчина, с первого взгляда представлялось совершенно невозможным.

Неровный, словно неряшливо вылепленный детской рукой из смеси черного и коричневого пластилина, мятый шар вместо головы, переплетения немыслимо изогнутых толстых змей вместо рук и ног, спутавшихся липким клубком на месте груди, короткий, неправильной формы прямоугольный обрубок вместо тела…

Мертвец лежал в так называемой "позе боксера" – остатки рук прижаты к груди, ноги, согнутые в коленях, подтянуты к животу..

– Да-а, – зажав нос, наконец-то выдавил из себя Шурик. – Так, на взгляд, и не скажешь – он не он…

– Я боюсь, что и не только на взгляд, – покачал головой Буров. – Можно основываться на показаниях свидетелей.

– А что они там показывают? – спросил Шурик, продолжая разглядывать обгоревший труп.

– Свидетели, Александр Михайлович, говорят, что точно уверены – Леков был один в доме. Вот… – Буров достал из папки лист бумаги. – Львова Екатерина Семеновна… Она, по ее словам, день и ночь наблюдала за домом Кудрявцева. Пенсионерка, делать нечего. Кудрявцев уехал ночью, на своей машине, с девчонками. Леков утром вышел, посидел на лавочке, покурил, она еще ругалась, кричала на него, что окурки бросает вокруг, запалить может. Вот, как она говорит, и запалил, наверное. Только изнутри.

– Пьяный был?

– Пьяный, пьяный, – поглядывая на блестящее черное месиво, утвердительно кивнул Буров. – Не просыхал несколько дней. Запойный он, что ли, у вас был?

– Не то слово, – ответил Шурик. – Такой кадр поискать еще надо.

– А чего искать? – растягивая слова, спросил подошедший на разговор молоденький санитар. – Нашли уже. Вот он, родная душа. Лежит сми-ирно. Больше выпивать не будет. Спокойный стал…

Следователь внимательно посмотрел в лицо санитара, потом повернулся к его коллеге.

– Юра! Сделай так, чтобы я этого торчка больше здесь не видел.

– Пойдем, Сулим, в машине посидим. – Старший санитар обнял младшего за плечи, увлек в глубь "скорой", усадил там на лавку и, снова вынырнув на свет божий, встал рядом с носилками.

– Ты, Юрик, не охуевай так-то уж… – Буров взглянул на санитара – словно ледяной водой из ведра окатил. Однако санитар Юрик, видимо, был закаленным человеком. Тяжелый арктический взгляд следователя его не смутил. Юрик улыбнулся и вставил в рот новую папиросу.

– Слушай, ну чего ты, Петрович? – ответил он следователю. – Ну чего ты?

– Не въезжаешь? Борзеете впрямую!

– Петрович, у нас работа адовая!

– Чего?

– Работа адовая! Маяковский прямо про нас написал. Помните, Андрей Петрович, поэму великого советского поэта?

– Помню, помню. Я все помню, ты не волнуйся… А у меня, ты, значит, считаешь, райская жизнь?

– Не-е. Какое там! У тебя, Петрович, тоже не фунт изюму. Город-сад строишь, тут не на одно поколение…

Шурик, потоптавшись на месте, кашлянул и посмотрел на санитара.

– Слушай, мастер, может, закроешь его уже?

– Жмура-то? Закроем, конечно. Что, запах достал?

– Есть немного.

Александр Михайлович совершенно спокойно переносил вид крови и не смущался видом мертвецов, которых за свою насыщенную самыми невероятными событиями жизнь видел во множестве и самых разных. От утопленников и повешенных до сбитых машинами, выпавших из окна высотного дома и вот таких, обгоревших до неузнаваемости.