– Давай, Боря, конкретизируй. Что же ты замолчал?

– Оля… ты… Это как-то, знаешь… Ты бы села нормально…

– Нормально? Хорошо.

Рука Стадниковой скользнула к ширинке Бориса Дмитриевича и, мгновенно расстегнув "молнию", вытащила на свет божий его напрягшийся, налитый темной, тяжелой кровью член.

– Нормально?

Олина рука массировала орудие Гольцмана, сжимала его, гладила пальцами головку.

– Ты меня, Боря, не бойся… Я просто свободу почувствовала сейчас. Никто не узнает. А этот твой Митя – я только завелась, а он уже захрапел… Хилый он у тебя. Гони ты его в шею, я уже говорила. А мы с тобой… мы с тобой такие дела можем делать, все утрутся! Возьмешь меня к себе на фирму, я тебе так работу поставлю – все строиться в ряд будут.

"А ведь и в самом деле, никто не узнает, – подумал Гольцман. – Как в песне поется: "Если женщина просит…" Только вот, не была бы она больна. Времени нет по врачам бегать. Да и желания – ну ни малейшего".

– Боря, у меня мужика почти три года не было… Ну что ты, что ты? Чего ты боишься?

Гольцман почувствовал, как Стадникова насаживается на его член, и подался ей навстречу.

"Ладно. Если и правда, что, кроме Митьки, у нее никого не было, тогда, если заболею, будет с кого спрашивать. В таком случае я его сам раком поставлю, гаденыша этакого…"

Митя проснулся от телефонного звонка. К его удивлению, несмотря на то, что воспоминания о вчерашнем дне обрывались в ресторане "Крепость", куда, после обильного, может быть, чуть более обильного, чем того требовала ситуация, возлияния в гостинице "Россия", он привез московскую группу на обед, голова не болела и чувствовал он себя вполне сносно.

К телефону подходить не хотелось.

"В ресторане тоже что-то пили, но и, вполне определенно, ели".

Митя помнил, как хвалил мясо, крича, что такого мяса он не ел даже в Америке, не то что в какой-то там Москве. Мол, мясо в "Крепости" – всем мясам мясо.

"Ели, точно. А если ели, значит, не сильно пьяные были. Хотя, с другой стороны, ничего не помню… Как только домой добрался…"

Митя был раздет, лежал в собственной постели под одеялом.

Это хороший признак. Вообще говоря, то, что он не избит, не изувечен, не заблеван (Митя на всякий случай понюхал руки – они ничем не пахли, и ладони были чисты), то, что проснулся дома, а не в милиции, не в луже под забором, – это уже говорит о многом. О многом хорошем. Значит, не терял головы. Ну, если и терял, то не совсем, не окончательно.

Телефон продолжал звонить.

Митя поднялся – в голове даже не кольнуло, – прошелся по комнате в поисках трубки и вышел на кухню.

Трубка лежала на столе. Рядом стояли початая бутылка водки, пепельница с окурками и две пустые рюмки.

"Вот те на, – удивился Матвеев. – Значит, я и дома еще с кем-то пил?"

– Але, – сказал он, поднеся трубку к уху.

– Давай, Матвеев, на работу, – услышал он голос шефа. – Хватит валяться. Жду тебя через полчаса.

В трубке раздались короткие гудки.

"Что-то он суров. – Митя положил трубку на стол, посмотрел на водку, взял бутылку и убрал ее в холодильник. – Не будем дразнить гусей. Приедем на службу трезвыми. Черт, да ведь машина-то моя возле дома Стадниковой осталась. Надо сейчас же заехать, забрать".

"Опель" Матвеева стоял на том самом месте, где он оставил его позавчера.

Митя, всю дорогу ожидавший, что не увидит своей машины, почувствовал огромное облегчение, сел за руль и понесся в офис "Норда".