– Ты чо, опух? – Шамай хлопнул Босса по плечу. – Крышу оставил в поезде? Концерт снимать! Мы сегодня скажем, что в память Васьки играем. Хоронить-то у вас будут? – Он посмотрел на Митю, который держал перед собой бутылку, раздумывая, стоит ему сейчас пить или нет.

– Что? А, да. У нас. Сегодня тело привезут.

– Кто?

– Наш администратор.

– Ясно…

Гриня, отошедший куда-то в сторону, вернулся и протянул Шамаю открытую уже бутылку водки.

– Ну, по глотку за Ваську.

– Э, братцы, давайте-ка тормознем, – испуганно воскликнул Митя. – Концерт еще. Потом все будет.

– Че-го? – Шамай навис над Матвеевым всем своим стопятидесятикилограммовым телом. – Ты что нас, за лохов держишь, а?

– Да нет, Шамай, что ты?

– Тогда махни тоже.

– Ладно. – Митя взял поданную ему Гриней бутылку. – За Василька.

Матвеев сделал большой глоток, потом еще один, закашлялся.

– На, запей. – Шамай вернул ему пивную бутылку, и Митя залил вставшую комом в горле водку обильной порцией пива.

– С утра выпил – весь день свободен, – весело заметил Гриня.

– Поехали в гостиницу, – сказал Матвеев, думая, что день начинается совсем неплохо. Снова вернулись мысли об Ольге, на душе стало хорошо, спокойно и даже весело.

– Теперь можно, – объявил Босс.

– Давно он у тебя работает?

– Митя-то? Давно. А что?

– Да так. Сволочь он. И трус.

– Чего это ты?

Гольцман налил Ольге водки – теперь на столе стояли рюмки. Стаканы Борис Дмитриевич с брезгливой гримасой швырнул в мойку, сам пошел в гостиную, порылся в буфете и, найдя более подходящую посуду, принес ее на кухню.

– Так я же его знаю тысячу лет. Он на меня глаз положил, еще когда в институте учился. Погоди… Когда это… Году в восемьдесят втором, примерно. Да. Такой ссыкун был, страшно вспомнить. Мерзость.

– Что ты, Оля? Что ты злишься? Нельзя так. Нормальный парень.

– Ага. Стукач комсомольский.

– Послушать тебя – вокруг одни стукачи. И все комсомольские.

– Не все. Ты вот, например, просто хапуга комсомольская. Не обижайся, Боря, я тебя как бы со знаком "плюс" оцениваю. Теперь это называется "бизнесмен", а раньше в народе говорили – "хапуга".

– Ну, допустим. Только что мы все о нем?

– А то. Я хочу, чтобы в наших делах его доли не было.

– В наших делах?

– Да. А зачем же ты пришел, можно спросить? Разве не о делах говорить? Я догадываюсь даже, о каких.

– А ты в силах?

– Ты уже спрашивал.

– То есть, тебя не будет сейчас коробить, если мы о деньгах будем беседовать?

– Коробить? Со мной столько лет никто о деньгах не говорил, что я вполне к такому разговору готова. С большим нашим удовольствием.

Гольцман закурил.

– Слушай, Оля, сегодня его привезут. На опознание пойдешь?

– Разве в Москве не делали?

– Делали. Шурик мне звонил, сказал, мол, все формальности улажены. Просто… Просто ты как бы самый близкий ему человек.

– А что – его не узнать?

– Говорят, не узнать. Обгорел совсем.

– Да? Интересно… Нет, не пойду. Наконец-то он меня в покое оставил. Я теперь и думать о нем не хочу, не то что глядеть. Знаешь, уволь меня от всех этих моргов, больниц…

– Да пожалуйста.