Черт побери, о чем этот человек думал? Или он вообще не думал?

Сэмюэль Мюллер не сомневался в том, кто именно несет ответственность за события в Харрингтоне. Он мог даже понять логику этого поступка, но какого черта Бёрдетт взялся за что-то столь очевидно ненадежное?

Он схватил пульт и в ярости отключил голоэкран. Одно ясно: неважно, жива Харрингтон или нет, но тот, кто там командует, не ответит ни на один вопрос. Возможно, Мэйхью? Мюллер нахмурился, потом кивнул. Возможно. Более того, так и должно быть. Протектор наверняка захочет придержать все факты, в чем бы они ни состояли, пока не решит, как их разыграть.

Мюллер откинулся в кресле, потирая пальцем верхнюю губу и лихорадочно соображая. За последние четыре столетия никто, кроме Маккавеев, не пытался убить землевладельца. Он не представлял, как шок, вызванный этой попыткой, отразится на антихаррингтонских настроениях, которые он помогал создавать Бёрдетту и Маршану, но если она выжила, то было вполне возможно, что покушение изменит общественное мнение в ее пользу. Это уже плохо, но если убийцу, которого использовал Бёрдетт, можно опознать и проследить связи с хозяином, тогда этот идиот рисковал и им, Мюллером.

Ну что ж, на этот счет у него предусмотрены свои собственные планы. Осуществлять их раньше времени не стоило. Если после этого происшествия Бёрдетта не выведут на чистую воду, то он станет весьма ценным союзником – надо только не позволять ему делать подобные глупости. Тогда ни к чему превращать его во врага, нападая на других фанатиков. Но если грозит полная катастрофа…

Лорд Мюллер подошел к своему столу и включил коммуникатор. Появилось лицо человека в красно-желтой форме гвардии Мюллера, и Мюллер заговорил прежде, чем гвардеец открыл рот.

– Отправьте людей в Бёрдетт, пусть займут позиции, – холодно сказал он.

Дверь камеры открылась.

Мартин поднял голову, и его глаза широко распахнулись от ужаса и мучительных сомнений – он узнал стоявших в двери людей. Бенджамин IX, Протектор Грейсона, и Иеремия Салливан, Второй Старейшина Ризницы, стояли и смотрели на него.

Каким-то образом он сумел подняться на ноги. Он не мог посмотреть им в глаза, но мог хотя бы встретить их стоя.

– Эдвард Джулиан Мартин, – голос Старейшины Салливана был холодным и жестким, – знаешь ли ты, что ты сегодня сделал?

Он пытался ответить. Он правда пытался, но слова душили его, по лицу текли слезы, и он сумел только кивнуть.

– Тогда ты знаешь, на что себя обрек перед Богом и людьми, – сказал Салливан.

Мартин снова кивнул, и Второй Старейшина подошел ближе.

– Посмотри на меня, Эдвард Мартин, – скомандовал он.

Мартин подчинился помимо своей воли. Он уставился в темные глаза под кустистыми бровями, и взгляд этих глаз заставил его душу съежиться.

– К стыду своему, – сказал Второй Старейшина, так же неторопливо и холодно, – я не могу тебя простить. То, что ты сегодня сделал… Что ты пытался сделать… – Его лысая голова слегка затряслась, потом Второй Старейшина глубоко вздохнул. – Но тебе нужно прощение не от меня, и что бы ни чувствовали и ни думали мы, слуги Церкви, мы подчиняемся ей и Богу, а Бог может простить то, чего не может простить человек. Эдвард Мартин, признаешься ли ты в своих грехах преходящим мирским правителям Грейсона и призовешь ли ты Божью милость?

Залитое слезами бледное лицо пленника задрожало. Последняя отчаянная потребность поверить в то, что он был прав, что он слышал именно Божий голос, боролась в нем с ужасным подозрением, что он ошибся. Наконец он упал на колени к ногам Салливана и склонил голову.

– Да. – Его голос был еле слышен, но в нем отразилась мучительная вина, которую он испытывал.