– Да. – Его голос был еле слышен, но в нем отразилась мучительная вина, которую он испытывал. – Выслушайте мою исповедь, Второй Старейшина.

Он шептал слова, которые говорил священникам всю свою жизнь, с отчаянной потребностью, испытать которую никогда не ожидал.

– Помогите… помогите мне найти прощение Божье, потому что я не выдержал посланного мне испытания, и я боюсь.

– Ты добровольно делаешь признание светским властям Грейсона, освобождая меня от тайны твоей исповеди? – спросил Салливан.

– Я… – Мартин сглотнул и собрал все силы: он должен хоть немного загладить свой грех. – Да, – прошептал он.

Второй Старейшина полез в карман рясы. Он достал алый орарь и накинул его на себя, и когда он снова заговорил, голос его не утратил безжалостности, но в нем все же отразилось милосердие, неотъемлемо свойственное его служению.

– Тогда начинай, Эдвард Мартин, и если ценишь свою бессмертную душу и хочешь попасть на Небеса, пусть твоя исповедь будет правдивой и полной, чтобы Господь осенил тебя своим всемогущим милосердием.

Глава 29

Землевладельцы ждали, тихо переговариваясь между собой. Никто не смел повысить голос. Над старинным Залом Землевладельцев, построенным в форме подковы, повисло напряжение. Никто не знал, что случится сегодня, но все боялись.

На уме у всех было случившееся в поместье Харрингтон. После первых ошеломляющих сообщений прошло уже пятьдесят часов, и за это время не появилось ничего, кроме слухов. Заседание Ключей уже не должно было быть закрытым. Зрительскую галерею окружали голокамеры, которым предстояло передавать происходящее на каждый голоэкран системы.

И – никто не имел ни малейшего понятия о том, что должно произойти. Для Ключей неслыханно было оставаться в таком вопиющем неведении, но факт оставался фактом: из Совета не произошло ни одной утечки в прессу. И вот они сидели и ждали прибытия Протектора, чувствуя не меньшее смятение, чем их подданные. Как и визиры камер, их взгляды были неотрывно направлены на пустое сиденье у трона Протектора. Над ним сверкали герб Харрингтон и скрещенные мечи Защитника Протектора, а на бархатной подставке покоился обнаженный Державный Меч Грейсона.

Пустое сиденье, чья владелица, если верить слухам, была мертва или умирала, пока они тут гадали.

Что-то произошло. По галерее пробежал шорох, и камеры развернулись к дверям зала. Глаза землевладельцев последовали примеру камер, все разговоры затихли. Раскрылись массивные деревянные панели дверей, и их скрип в полной тишине прозвучал оглушительно.

В эту тишину с каменным лицом вошел Бенджамин IX. Впервые на памяти ныне живущих Хранитель Врат не спросил, кто идет, и не объявил о прибытии Протектора. Когда землевладельцы это заметили, у многих пересохло во рту.

Только в одном случае Протектор имел право не учитывать, что всем Конклавом землевладельцы равны ему. Только тогда, когда он приходил осудить одного из них.

Бёрдетт старался контролировать себя, но лицо у него напряглось, когда Протектор размеренными шагами прошел к своему трону, высящемуся в изгибе подковы. Бенджамин поднялся на возвышение, повернулся и сел, и только тогда землевладельцы поняли, что не хватает кое-кого еще. Преподобному Хэнксу как главе Церкви следовало бы сопровождать Протектора, и по залу пробежал растерянный полушепот, когда его отсутствие заметили.

– Милорды, – голос Бенджамина звучал резко и холодно, – сегодня я пришел сюда с серьезнейшими известиями из всех, которые Протектору приходилось объявлять Конклаву за последние шесть столетий. Я принес вам весть о предательстве, превосходящем даже совершенное Джаредом Мэйхью, который называл себя Маккавеем. Я не верил, что грейсонцы способны на такое предательство, милорды… до вечера вторника.